Подойдя к концу тропы, мы видим перед собой высокие ворота, к грубо отесанному дереву которых прибиты сотни безжизненно висящих лент. Одни из них порвались на длинные тонкие лоскутки и выцвели до бледно-розового цвета, другие все еще целы и ярко-красны. Мне хочется убедить себя, что девушки оставили их здесь сами, что это их последняя попытка восстать перед тем, как отправиться домой, но с меня хватит притворства.
Это ленты тех, кто был убит.
Это не просто остережение.
Это послание, адресованное всем нам.
Добро пожаловать в ваш новый дом.
– Мы что, так и будем стоять здесь? – вопрошает Кирстен, раздраженно топая по земле носком ботинка.
– Кому-то из вас придется открыть эти ворота, – говорит низенький плотный стражник, переминаясь с ноги на ногу.
Я невольно смотрю на место у него между ног, где когда-то находилось его мужское естество. Будучи здесь, возле становья, не стал ли он чувствовать свою утрату острее?
Не выказывая ни намека на благоговейный страх, Кирстен распахивает створку ворот.
Створка пронзительно и жалобно скрипит, и нас обдает запах дыма от сырых дров, жженых волос, фекалий и гниющего мяса. От этой густой вони к моему горлу подступает тошнота.
– Вам надо завезти вещи и припасы внутрь, – говорит другой стражник, и голос его дрожит, как будто мы только что открыли ворота в ад.
Девушки поспешно хватают ручки тачек и, толкая их перед собой, заходят внутрь, в то время как стражники пятятся, даже не поворачиваясь к нам спиной, как будто стоит нам войти в ворота, как наше волшебство проявится в полную силу и мы погубим их.
Мы ждем, что на прощание они скажут какие-то слова… дадут советы… или что-то сообщат, но они просто стоят, не говоря ничего.
– Закройте ворота, – велит Кирстен, глядя на их веревочный механизм.
Мерил и Эгнес спешат выполнить распоряжение, радуясь возможности отличиться в ее глазах.
В последнюю секунду Ханс заботливо отцепляет мою ленту, зацепившуюся за деревянный кол.
Другой стражник резко тянет его назад.
– Ты что, спятил? Забыл о проклятье? – говорит он. И я понимаю: так Ханс простился со мной.
Створка ворот затворяется, закрыв собою испуганные лица стражников, и, взглянув на них, я понимаю – они и вправду считают, что мы проклятые твари, которых надо изолировать для их же собственного блага, дабы изгнать из них нечистую силу. Я стою на краю становья, испытывая ярость, злобу и страх, но не ощущая в себе никакого волшебства.
Нет у меня и ощущения силы.
Я просто брошена на произвол судьбы.
Мы впервые оказались одни. Без присмотра.
Проходит несколько томительных секунд, прежде чем мы это осознаем.
Одни девушки устремляются вперед, полные предвкушения, другие продолжают стоять у ворот и льют слезы, оплакивая то, чего их лишили, но большинство то ли в силу необходимости, то ли из любопытства медленно отходят от ограды, осматривая обширное полукруглое пространство, отвоеванное у густого леса.
– Это барак, – говорит Равенна, заглянув в длинную бревенчатую постройку, стоящую на северном краю поляны. Справа и слева от нее располагаются две маленькие хибарки – по одной с каждой стороны. И больше ничего.
– Не могу поверить, что это все, – сокрушается Вивиан, медленно кружась и волоча свое покрывало по земле.
Я выхожу на середину поляны, туда, где располагается старый колодец, сложенный из камней, и растет одинокое дерево. Но в глаза мне бросается другое – куча золы и обгорелых вещей, вокруг которых уложены листья ядовитого сумаха.
– Я слышала, что они это делают, – шепчет Ханна. – Но не верила, что так оно и есть.
– Делают что? – раздраженно спрашивает Кирстен и пинком выбрасывает из круга несколько ядовитых листьев, отчего большинство девушек вздрагивают и отводят глаза.
– Я не должна этого говорить. – Ханна качает головой. – Ведь говорить о годе благодати запрещено.
Ноздри Кирстен злобно раздуваются, но она берет себя в руки.
– То, что будет здесь сказано… то, что произойдет… – она гладит красную щеку Ханны, – останется здесь навек.
Ханна поджимает губы и выпаливает:
– Это то, что осталось… от припасов, вещей и того, что они смастерили или построили сами.
– Но зачем им было все это жечь? – спрашивает Дженна.
– Они делали это специально, – говорит Ханна, вглядываясь в зарубки на коре одинокого дерева – их сорок шесть. – Год за годом. С какой стати мы должны получать преимущество, которого не было у них? – И она проводит пальцем по самой свежей зарубке.
Я чувствую, будто нас предали такие же, как мы. Те девушки не только желали, чтобы нам было худо, – им к тому же хотелось побольнее нас задеть.
Из хибарки, расположенной справа, доносится вскрик, и наружу, пятясь, выходит Рут Бринли, закрывая плащом нос. За ней из-за двери вырывается рой черных мух.
Марта подходит к хибарке, заглядывает внутрь и отшатывается.
– Это здешний нужник.
– Необходима зола, – не раздумывая, говорю я. – Если мы засыплем выгребную яму золой, это ослабит вонь.
– Откуда ты знаешь? – спрашивает Герти.
– От моего отца. Я ходила с ним к больным в сельский работный дом – там была такая же хибара, как и здесь.
