Год благодати полностью

Я смотрю в небо, затем мысленно окидываю взглядом весь остров. Мне кажется невероятным, что где-то продолжается жизнь. Своей жизнью живут и беззаконники, и девушки, проходящие через год благодати, и мои родители, и сестры, и Майкл – для всех время мчится вперед, для всех, кроме меня. Я же мало-помалу теряю связь с реальностью и с течением времени утрачиваю человеческие черты. Теперь для меня все сводится только к самому необходимому: еде, отправлению естественных потребностей, сну. Вот что значит существовать. Живя дома, я все эти годы готовилась к тому, чтобы для меня наконец началась настоящая жизнь, но выходит, что это и есть моя настоящая жизнь и лучше она уже не будет. А я и не подозревала, что она окажется вот такой.

Сейчас так холодно, что я вижу, как мое дыхание превращается в белые облачка. Когда я закрываю глаза, мне чудятся запахи цветов, яркие краски, солнечное тепло на коже, но, открыв их, я встречаю все ту же мрачную картину, а мои ноздри наполняет запах умирания, быть может, даже моей собственной смерти. Медленного распада тела и духа.

Мне казалось, что я закрыла глаза всего лишь на пару минут, но, видимо, прошло несколько часов, потому что, когда я открыла их, уже стемнело.

Собрав кучу сухого хвороста и сгребши пригоршню высохших палых листьев, я раз за разом высекаю искры с помощью огнива, пока те наконец не загораются.

Я осторожно раздуваю огонь. И вспоминаю Майкла, думая о том, как в детстве мы с ним загадывали желания, дуя на одуванчики.

Я всегда хотела одного – жить по справедливости, без обмана, но никогда не спрашивала у Майкла, чего хочет он, и теперь гадаю – может быть, он просто хотел меня?

Сняв с моей головы покрывало невесты, он сказал: – Тебе ничего не надо в себе менять. – Но я знаю – это не так. В ту минуту я превратилась в его собственность, в его вещь. А для меня это смерть, только более медленная, чем та, что поджидает нас всех здесь. Как бы он меня ни любил, главными для него навсегда останутся верность семье, устоям веры и мужскому братству – это доказал спор, который завязался между нами в лесу в День невест. Он может уверять себя, что жаждет лишь одного – защитить меня, но это ложь. Однажды он все равно захочет подавить мою волю, спрятать меня от мира.

Между деревьев вдруг звучит детская песенка, которую пела Эйми, и я, не раздумывая, начинаю петь вместе с ней.

Не знаю, сколько времени я сижу, уставившись на огонь, но в конце концов до меня доходит, что от костра остались лишь тлеющие головешки, а в лесу звучит только мой голос. Возможно, Эйми вовсе и не пела сейчас эту песню, думаю я. И тут вспоминаю, что Эйми умерла.

Свернувшись калачиком у остатков костра, я закутываюсь в плащ, закутываюсь тщательно. Нужно лежать совершенно неподвижно, ибо достаточно одного неверного движения – и под плащ проникнет холодный воздух, от которого я замерзну еще сильней.

Я, дрожа, лежу на земле и вдруг слышу приближающиеся шаги. Может быть, это призрак девушки, что похоронена на вершине холма? Но нет, поступь этого существа слишком тяжела, оно слишком громко пыхтит, и от него исходит чудовищный смрад. Дикий зверь?

Наверное, надо бы вскочить и убежать, но я слишком устала, чтобы сорваться с места, слишком слаба, чтобы отбиваться, к тому же, если уйду от тепла, идущего от тлеющих головешек костра, и позволю плащу распахнуться, меня все равно ждет смерть – смерть от холода. И я продолжаю лежать неподвижно, глядя на головешки и отчаянно желая, чтобы зверь прошел мимо. Но он подходит все ближе, ближе, пока не оказывается рядом и я не чувствую, что он навис надо мной. Он толкает меня в спину, и мне хочется бежать со всех ног, но я заставляю себя застыть, не двигая ни рукой, ни ногой. Притвориться мертвой. Сейчас я могу сделать только это.

Зверь рычит, и на мою щеку стекает струйка его слюны. Мне знаком этот звук. И этот запах. Медведь. Я стискиваю зубы, чтобы подавить рвущийся из груди крик. Медведь тычет меня мордой в спину, трогает лапой. Его когти разрывают шерстяной плащ, и от звука рвущейся материи меня охватывает обморочная слабость. Похоже, пришел мой конец, думаю я, и тут в нескольких футах от нас что-то шлепается на землю. Видимо, и медведь услышал этот звук – он отходит от меня, чтобы посмотреть, что это такое. Я слышу, как он чавкает, затем что-то плюхается на некотором отдалении от него, а потом еще дальше. Поняв, что зверь удаляется, я начинаю дышать свободнее, а когда слышу, что он уже далеко, меня охватывает несказанное облегчение.