– Дело не в этом. – Он опускает глаза. – Это запрещено.
– Но почему? – Я пытаюсь облизать губы, но от моих движений они, похоже, трескаются еще больше.
– Без наших саванов, – говорит он, отведя взгляд, – нам нечем защищаться от вашего волшебства.
– Я же сказала тебе – нет никакого волшебства. – И я снова тяну руку к тонкой ткани на его лице.
– Ты ошибаешься, – протестует он, загибая мои вытянутые пальцы так, что они снова касаются потной ладони. – Может, ты этого и не замечаешь, но волшебства в тебе предостаточно.
В его словах есть что-то такое, отчего я смущаюсь. К щекам приливает кровь. Мне хочется возразить, сказать, что волшебства не существует, но у меня нет сил на то, чтобы что-то объяснять.
– Пожалуйста, – шепчу я. – Я не хочу умереть, не увидев лица человека, который пытался меня спасти.
Он продолжает молчать. Да слышал ли он мои слова?
Все так же молча, под звуки падающего со свесов крыши снега и потрескивания огня в очаге он начинает разматывать темно-серый саван. И, глядя на его открывающееся лицо, я чувствую, как сердце мое бьется все быстрее, быстрее. Резко очерченный нос, волевой подбородок. Сжатые губы, вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам. Красив ли он? По меркам, принятым в округе, возможно, но я все равно не могу оторвать от него глаз.
Я просыпаюсь под звуки пения – Райкер негромко поет, повернувшись ко мне обнаженной спиной и подкидывая дрова в огонь в очаге. Я вижу, как напрягаются мышцы на его мощной спине. Я слышала эту песню в округе. Она такая печальная. Должно быть, его научили ей сестры.
Мои волосы влажны от пота, все тело вспотело, а во рту ужасная сушь. Я пытаюсь что-то сказать, но не могу произнести ни единого слова. Мне так жарко, словно я медленно жарюсь на погребальном костре. Собрав все силы, я сбрасываю с себя теплые шкуры.
Когда они с тупым стуком падают на пол, Райкер вздрагивает, но не тянется за своим саваном.
Наклонившись надо мной, он, обеспокоенно хмуря брови, касается моего лба. Кажется, я чувствую биение его сердца – или это мое собственное? Он смотрит на меня, и его лицо смягчается, а губы трогает чуть заметная улыбка.
– Жар спал.
– Воды, – с трудом выдавливаю из себя я.
Зачерпнув воды из ведра, он подносит ее к моим губам.
– Пей, но медленно.
Первый глоток так сладок, так изумительно холодит мое пересохшее горло, что я хватаю Райкера за руки и пью, пью. Половина воды проливается мне на грудь, но не все ли равно? Главное, что я жива. Я тереблю пальцами надетую на меня сорочку.
– Спасибо, – шепчу я.
– Погоди меня благодарить, – отвечает он, снимая повязку с моего плеча. – Ты же еще не видела, что я сделал с плечом.
Я провожу большим пальцем по широкому розовому шраму на нижней части его живота.
– Это я сотворила? – спрашиваю я, вспомнив, как полоснула его ножом, когда пыталась убежать.
– Думаю, мы оба оставили друг на друге отметины.
Глядя на то, что осталось от мышц, на змеистые шрамы, стянутую кожу, я чувствую одно – благодарность. Именно это чувство я ощущаю. Райкер столько раз спасал мою жизнь, что и не счесть, но он все равно остается беззаконииком, а я девушкой, переживающей год благодати.
– Сейчас день? – спрашиваю я, глядя на шкуру, которой закрыт дверной проем.
– Хочешь посмотреть?
– Даже если бы я могла передвигаться, разве это не опасно? – спрашиваю я.
Он протягивает руку к потолку и открывает люк. Я слышу, как с крыши на землю падает напитанный водой снег.
Солнце ослепляет мои глаза, но мне все равно. Дующий с озера холодный ветерок бодрит меня. Я чую запахи озерной воды, глины и свежесрубленного кедра.
Райкер сворачивает в трубку большой кусок бересты и кладет ее на крышу через проем люка.
– Зачем это? – спрашиваю я.
– Наконец-то началась оттепель. Снег тает, и я не хочу, чтобы сюда попала вода.
Я все никак не привыкну видеть Райкера без савана, но мне нравится его внешность.
– Хочешь есть? – спрашивает он.
Я задумываюсь, потом говорю:
– Да, я голодна, как волк.
Райкер бросает на кровать мешок грецких орехов, и они рассыпаются, испугав меня.
– Тебе надо наращивать мышцы, – говорит он, вкладывая в мою левую руку стальные щипцы для колки орехов.
– Я не могу.
– Если тебе хватило сил достать из-под матраса тот ножик, то хватит и на то, чтобы колоть орехи.
– То было ради спасения.
– И это тоже. Тебе что, хочется голодать? Или есть сырое мясо вроде того, которое я бросил через ограду?
– Так это был ты? – спрашиваю я.
– А кто еще?
Я думала, это был Ханс, но Райкеру я этого не говорю.
– Тебе нужно браться за дело. Учиться добывать пищу.
Сев и прислонившись к спинке кровати, я беру орех и пытаюсь расколоть его, но как ни силюсь, щипцы даже вмятины на скорлупе не оставляют.
– Вот как надо это делать, – говорит он, легко расколов орех, высыпает его ядрышко в рот и широко улыбается.
Мой живот урчит.
