— Ты чего же не пьешь? Или не нравится? — нахмурился он и без видимой связи с предыдущим продолжил. — Да и положение в государстве оставляет желать лучшего. Распустился народишко, на самодержца руку поднял. Слыханное ли дело, чтобы какие-то анархисты императору смертный приговор выносили и в газетах об этом пропечатывали! — Горчаков полез в карман домашней куртки и достал сложенный вдвое листок. — Вот, послушай, что мне докладывают. Только за последние два года четыре покушения! Какой-то псих стреляет в государя из револьвера, царский поезд пытаются пустить под откос, бомбу взрывают в самом Зимнем дворце… Слава Господу, семейство задержалось к обеду!.. Скажи мне, что все это должно означать?
Горчаков возмущенно сорвал с носа очки, швырнул их на стол.
— Видите ли, ваше высокопревосходительство!.. — начал было Дорохов, но министр его тут же оборвал:
— По имени-отчеству! И, сделай милость, без дипломатических уверток и экивоков! Говори, что думаешь.
— Брожение в народе, Александр Михайлович, в этом вся причина. Много сразу свободы государь дал, оттого в умах произошло опьянение. Выждать надо, люди скоро попривыкнут, начнут понимать, как по-новому жить, куда девать свои руки и буйную голову.
— Думаешь, пройдет? — бросил Горчаков острый взгляд на гостя. — Твои бы слова, Андрей Сергеич, да Богу в уши! Только что-то мне не очень в это верится… В одном ты прав — надо выиграть время. Момент переломный, и уж больно все тонко, на живую нитку. У меня такое ощущение, что именно сейчас решается судьба России, и не на год-два, а вперед на многие десятилетия. С годами, а человек я старый, поневоле возникает чувство, которое можно назвать предвосхищением хода истории. За долгую жизнь много всякого прошло перед глазами, есть о чем подумать, с чем сравнить. Это как раскладывать пасьянс: чем больше карт перед тобой на столе, тем точнее знаешь, какая ляжет следующей. Так вот, чувство это, чувство предвосхищения будущего, очень меня беспокоит. Уж больно много я понимаю о нашем с тобой народе, чтобы верить в бескровность грядущих перемен. Я и государю об этом говорил, но он — я-то вижу — все страхи мои и опасения списывает на старость. Дай Бог, конечно, чтобы оказался я не прав, но… — Горчаков вздохнул. — Начатые Александром реформы взбаламутили общество, породили у людей надежды и неоправданные иллюзии, и их можно понять. Жизнь дается единожды, и так хочется прожить ее человеком свободным. Только одного они в толк не возьмут, что в такой стране, как Россия, любые перемены к лучшему требуют значительного времени. А зажать народ в тисках, переломать слабые еще ростки реформ можно в одночасье. Но именно этого-то наши господа революционеры и либералы совершенно не понимают. Никто ведь не толкал государя-императора давать крестьянам свободу и реформировать жизнь народа, так цените это, оберегайте царя-освободителя!.. А им кажется, что все можно решить одним взрывом или выстрелом. Это, душа моя, не от большого ума, потому-то и бомбисты все как один недоучки или полупсихические…
В комнату вступил с чайником Прохор, но Горчаков погнал его с глаз одним движением руки.
— Что-то ты, Андрей Сергеевич, плохо службу знаешь! — кивнул князь в сторону графинчика с вином, подождал, пока Дорохов наполнил мадерой рюмки. Заговорил не сразу, слова произносил с расстановкой, будто вбивал гвозди. — Сегодня утром заезжал ко мне Лорис-Меликов. Знаешь такого?
Андрей Сергеевич улыбнулся. Трудно было не знать министра внутренних дел, который, по существу, в течение года был в России едва ли не диктатором. Человек широко известный, боевой генерал, командовавший во время последней войны с турками Отдельным Кавказским корпусом, Лорис-Меликов был Дорохову симпатичен.
— Конституцию готовит. Завершающий пакет реформ. Советовался. — Князь взял со стола рюмку и лихо, по-гусарски опрокинул содержимое ее в рот. Под успевшей состариться оболочкой Андрей Сергеевич увидел все того же энергичного и решительного Горчакова. Александр Михайлович продолжал: — Знаешь, что я ему в первую голову сказал? — старик остановил взгляд на лице своего гостя. — Берегите государя, Михаил Тариелович! — сказал я генералу. Не приведи Господь, убьют, тогда уже ничего не поможет и никакая твоя конституция не понадобится. Если либеральные реформы кончаются ничем, за ними наступает реакция, требование твердой власти и железной руки. А это лишь загонит болезнь вглубь, что рано или поздно приведет к взрыву. Конечно, не мне разбираться в конституции, не мне при ней жить, одно только знаю — начатое дело требуется довести до ума, а для этого многое нужно. Нужны талантливые, честные люди — и они в России есть, — и нужно время, много времени, для того чтобы встать в один ряд с просвещенной Европой. Если же все бросить на пол-пути или, того хуже, воротиться к тому, с чего начинали, то к власти неминуемо придет чернь, и тогда будет действительно страшно!
Старик откинулся на спинку кресла и с минуту отдыхал. Его высокий, бледный лоб покрывала испарина. Он промокнул ее платком, сказал тихо, не меняя позы:
