Год быка--MMIX полностью

Придётся нам снова воз­вращаться в эпоху Великого пере­лома, чтобы понять мотивы Булгакова, решив­шего написать Роман об обая­те­льном дьяволе. Чтобы лучше понять писателя, нам придётся лу­чше понять его время. Это, в свою очередь, может потребо­вать отказа от привычных стереотипов вос­приятия периода советской истории, называемого обычно «сталинским» по имени самого си­льного политика и единоличного лидера. Но был ли он таковым в самом начале 1930-х годов? Похоже, что вовсе нет. Это сейчас причины 1937 года общими усилиями сталинист­ской и антиста­ли­нисткой про­паганды вос­принима­ются упро­щён­но и прямо­линейно – как про­иски врагов. А в 1929 году, когда Булгаков написал первый вариант Романа, ни о какой единоличной диктатуре не могло быть и речи. Диктатура одной партии, да, была, но в руко­вод­стве этой партии, подменив­шей государ­ство, пышным цветом рас­цветал полити­ческий плюрализм вкупе с системой сдержек и про­тиво­весов, достав­шейся в наслед­ство от товарища Дзержинского.

Это сейчас счита­ется, что старые большевики сами накликали на себя беду сталинских репрес­сий. Сами-то сами, но не так чтобы навлекли. Наоборот, пере­жив­шие гражданскую большевики знали истори­ческой опыт французской революции, потому старались, как могли, уйти от родового про­кля­тия революции, пожира­ющей своих детей. Держались всеми руками за принцип «кол­лектив­ного ру­ко­вод­ства», дули на воду, реши­те­льно выкорчевывая любые намёки на бона­пар­тизм. Как мо­гли, но старались выполнить письмо-завещание Ленина десятому съезду. Соответ­ствен­но, центра­льным про­тиво­речием внутрипартийной, а значит и вообще внутрен­ней политики в СССР было про­тиво­стояние двух полюсов «демократи­ческого централизма» – то есть желания кол­лектив­ного руко­вод­ства с необ­ходимостью иметь одного вождя. Первый полюс опирался на интерес членов ЦК ВКП(б), единолично или кланово хозяй­ствующих внутри своих епархий – республик, областей, ведом­ств, отраслей. Организацион­но существовал как неформа­льная груп­па самых авторитетных вождей в руко­вод­стве ЦК. Второй, централист­ский полюс опирался на общий интерес сохранения партийной диктатуры в условиях внутреннего недовольства и враждебного импери­алисти­ческого окружения. Органи­зацион­но фокусировался в руко­вод­стве Секретариата ЦК – это на деле, но символически, в стереотипном вос­приятии большевиков – в позиции председателя Совнаркома, которая казалась вре­мен­но занятой пере­ходными, компромис­сными фигурами.

Парадокса­льно, но факт – товарищ Сталин стал в конечном итоге великим вождём и едино­ли­ч­ным диктатором имен­но потому, что считался среди однопартийцев наихудшим кандидатом на роль советского Бонапарта. Параноида­льный страх всех членов этого «клубка единомы­ш­лен­ников» пооче­редно фокусировался на более ярких фигурах – Троцком, Зиновьеве, Бухарине, потом Кирове, Туха­чевском. А Сталин этими страхами пользовался, направляя в нужное русло. Даже сам не­яркий образ товарища Сталина для того и рас­кручивался в про­тиво­вес ораторам, горланам, главарям, чтобы под­черкнуть необ­ходимую скром­ность, исполни­те­льность, даже где-то косно­язычие. Не вну­шала опа­се­ний и склон­ность к сухому теоретизиро­ванию «верного ученика вождя», которая блёкла на фоне яр­кой публицистики Троцкого или полковод­ческих теорий Тухачевского.

Даже ленинское «письмо съезду» в скрытом от партии виде оказалось на руку Сталину. Имея на руках такой, как им казалось, «убойный компромат», можно было на любом съезде или даже пле­нуме, в любой момент снять генера­льного секретаря с этой скромной по тем временам ап­паратной до­лж­ности координатора. Правда, для этого товарищ Сталин должен был дать повод. А он его не давал, а сама ситуация стала для него настоящей школой полити­ческого выжи­вания, лавиро­вания, ком­про­миссов, византийских маневров и закулисного раз­жигания про­тиво­речий.