Год быка--MMIX полностью

Соответ­ствен­но, пере­ход сферы информации на принципи­а­льно иные технологии, основан­ные на базах знаний, не может не затронуть ещё два сообще­ства – издателей и писателей. Два завёрнутых в газетную бумагу балыка издатели сумеют спасти для себя – это две книги Библии, Ветхий Завет и Новый Завет. Многовековые традиции сохранят бумажную форму для этих вечных цен­нос­тей. Но вся оста­льная информацион­ная сфера будет сим­воли­чески предана очисти­те­льному огню. Заметим, что писатели и работники в конце 28 главы покидают веранду в том направ­лении, откуда в 5 главе пришёл в ресторан Иван. Автор специ­а­льно обозначает сим­метрию двух глав.

Грибоедов сгорел дотла вместе с «бумажным» Мас­солитом, но на его месте обяза­те­льно будет построено ново­е, ещё более величе­ствен­ное здание. Это мы уже плавно пере­ходим к 29 главе, в ко­торой будет ре­шена судьба мастера (с маленькой буквы) и Маргариты.

Появление Левия на террасе Дома Пашкова соответ­ствует визиту Босого в парал­ле­льной 9 гла­ве. Эти два догматика дей­ст­вите­льно похожи друг на друга, но Левий догматик не про­сто тупой, но ещё и агрес­сивный. Объявляя войну «теням», Левий факти­чески желает физи­ческой смерти живым носителям любимого им света. Левий и появляется в Романе имен­но в каче­стве такого предвестника смерти, которая отнимет тени у мастера и его воз­люб­лен­ной. И уже не в первый раз, кстати. Левий как предвестник светлой смерти вообще является одним из главных героев финала. Его появление предваряет начало всей последней вос­ходящей линии (27-32) и он появляется на главных поворотах этой линии. Кстати, если уж зашла речь о писателях, то одним из главных про­тотипов Левия был Лев Толстой, про­поведник света без теней, добра без зла. Но имен­но этот «добрый дедушка» послужил «зеркалом рус­ской революции» и вестником смерти для прежней рос­сийской элиты.

Зерка­льная сим­метрия 29 главы с главой 4 «Погоня» может заключаться в двух моментах. Во-первых, один из непонятливых учеников в 29 главе оказыва­ется на самой высокой точке в москов­ской части сюжета, а в 4 главе было ныряние Бездомного в самую глубокую точку главной линии. В начале 4 главы собрав­шаяся вокруг Воланда свита, включая мобилизован­ного Бездомного, устремляется на улицы Москвы для выполнения того самого плана. В конце 29 главы свита вновь собира­ется воз­ле Воланда, чтобы услышать от него: «– вы исполнили все, что могли, и более в ваших услугах я пока не нуждаюсь. Можете отдыхать».

В этой связи наиболее важной, как обычно, является деталь, по поводу которой Воланд резю­мирует: «опять началась какая-то чушь». Нам уже известно зна­чение сим­вола жены как «вне­шнего человека». Отсут­ствие жены, например, у Беге­мота – означает отсут­ствие конкретных земных вопло­щений этого духа. В дан­ном случае подразумева­ется, что исчезнет особое сословие финансистов, а функция обратной связи в управляющей надстройке над экономикой будет осуще­ствляться всем об­ще­ством на основе раз­витых информацион­ных технологий. Это, соб­ствен­но, и есть искупление духа от про­клятия пребы­вания в земном образе. Сам же дух, вмеща­ющий истори­ческий опыт осуще­ств­ления этой соци­а­льной функции, не исчезает, а преоб­ража­ется.

Теперь можно сказать, что мы добрались до последнего поворота на последней вос­ходящей ли­нии в сюжете Романа. Появление в середине 29 главы Левия обозначает нача­льный момент, пред­варя­ющий фина­льную четверть (30-32) третьего большого ряда. Дальше всё будет подчинено сборам и по­следнему полёту.

Хотелось бы уже погру­зиться с головой в заверша­ющие 30-е главы, но что-то не даёт. Не пу­с­кают важные сим­волы из предыдущих глав, которые остались не рас­крытыми. Воз­можно, по этой причине утром в то­лько про­будив­шуюся голову пришла стран­ная ас­социация. Вспомнился дав­ни­й случай из детской серии «от трёх до пяти»: «Пап, а почему бабушкиного кота Сёмгой наз­вали?», когда пришлось объяснять, что это не в честь рыбы, а в честь усатого маршала. Стоп, говорю я себе, уже совсем про­снув­шись, а ведь дей­ст­вите­льно, про сёмгу, которую Беге­мот спас из грибоедов­ского пожара, мы и забыли. А ещё непонятно, почему фамилия у нашего кота имен­но Скабичевский, а по­дпись – Панаев? С фамилии, пожалуй, и начнём.