Мне нравится его горячность. Он прыгает по комнате, как по рингу, а я наскакиваю на него, изображая бритоголового мулата. Его чудовищные кулаки носятся в воздухе, будто мухи, и, не рассчитай он движение хоть на волосок, мой нос окажется сломаным навеки.
Но он точен.
Я лицом ощущаю ветер, поднятый его кулаками.
Потом на столе пищит телефон, пищит и трясется, как припадочный, съезжает со столешницы, Дымок ловит его уже в падении и, извинившись, идет разговаривать в соседнюю комнату.
Выждав минуту, иду слушать, с кем и о чем он говорит. Нет, это не женщина. Это по делу.
Возвращаюсь в комнату. Скучая, обхожу ее кругом.
Дверца шкафа приоткрыта; сюда я еще не заглядывала. Трогаю дверцу мизинцем; она приоткрывается сама, и я вижу, что шкаф, оказывается, книжный.
Мешанина. Каша. Все вперемешку.
Пятый том собраний сочинений Пушкина, старенький, горчичный такой, я его отлично помню, там «Маленькие трагедии»… Гессе из новых изданий. Толкин на английском. Франкорусский словарь. Фолкнер. Груда первоклассной беллетристики, среди которой попадается и нонфикшн — стоят, блин, воспоминания Черчилля в оригинале…
Увлекаюсь. Вздрагиваю, когда он кладет мне руку на плечо.
Смеюсь, чтобы спрятать некоторую неловкость:
— Пардон… Я тут слегка влезла в чужое приваси…
— Вообще-то у меня библиотека на старой квартире хранится, говорит, будто извиняясь. Здесь только так… Всякое такое…
— Ты что, читаешь?
— Ну, школу-то я закончил, — пожимает плечами. — Буквы складывать умею…
— Я не о том…
— Ласточка, когда же мне читать? У меня времени нет совершенно… Так, разве что на ночь… Когда тебя нет рядом…
Жарко дышит в ухо:
— Но теперь-то ты есть…
Мне кажется, что он говорит, не разжимая губ.
На паркете стоит длинная зажженная свечка, но она не кажется мне пошлой.
— Витя! Молчи…
Пламя свечки колеблется.
Свечка почти догорела.
— Знаешь, я сперва думал, что у тебя в доме больной муж… или ребенок-инвалид… какая-то такая… тайна…
— Не смеши мои тапочки.
— А теперь я думаю, что… Слушай, может, ты мне скажешь?
— Иди ты… Тоже мне, придумал себе развлечение — тайну Мадридского двора.
— Ленка… Мне кажется, что у тебя есть счет… какой-то счет к этому миру. Что ты могла бы начать Троянскую войну… Поджечь что-нибудь…
— Да?
— Помолчи… Мне кажется, что я играю с тобой в шахматы… и ты все время меняешь правила.
Мою зеркало в ванной.
На половине работы бросаю, иду в прихожую и берусь за веник.
Оставив веник, переступаю через мусор и вытаскиваю швабру. В комнате весь паркет в меловых кругах, хватило бы на двадцать олимпийских символов, на тридцать машин «Ауди»…
Смываю мел. Тру и тру.
На комоде оплывшие свечки.
Бредем через лесок, взявшись за руки.
Дорогу нам пересекает стадо коз во главе со старушкой. Старушка не узнает Дымка. У нее дома нет телевизора, и я сразу испытываю к ней неподдельную симпатию.
Просим разрешения сфотографироваться с козами. Вернее, с козлятами. В стаде их трое — один совсем маленький, чуть больше недели. Ничто не предвещает, что через несколько месяцев это ангельски милое существо превратиться в натурального козла со всеми атрибутами.
Дымок щелкает и посверкивает вспышкой. Я прижимаю к груди не очень легкое, не очень чистое, зато мягкое, трогательное, снежно-белое создание.
Потом мы оставляем коз в покое и идем, взявшись за руки, все дальше и дальше, и никто нам не встречается, кроме дятлов…
— Ленка… А о чем ты мечтала, когда была маленькой?
— Быть богатой и знаменитой, — смеюсь. — А ты?
— А я мечтал сделать открытие, — говорит вдруг.
— Что?
— У меня была такая книжка… в детстве… Об изобретателях и изобретениях… Да, у меня родители инженеры оба, ты не знаешь? Я сам политех закончил… Собирался диссер даже писать, но потом бросил…
— Не жалеешь?
— Иногда жалею…
— А у меня была книжка «Юный кибернетик», — говорю, подумав.
И мы идем дальше.
…Господи, какая красота! Какие мы счастливые, что живы, что идем, взявшись за руки, что все это видим…
Белка винтом вьется по стволу.
Впереди открывается озеро; от берега к берегу плывет ужик, мы наблюдаем за ним, пихаясь локтями:
— Тихо! Не спугни…
— Сам ты тихо…
— Я его тебе поймаю…
— Не трогай! Его инфаркт хватит, бедное животное… Не подходи к нему вообще!
У самого берега ужик замечает нас и разворачивается на сто восемьдесят градусов.
— Ну вот, — говорю. — Спугнули змея…
Отражения деревьев всплывают, кажется, со дна. При нашем приближении плюхаются в воду лягушки — как-то особенно красиво, по-балетному.
— Я мечтала быть лесничим, — говорю. — Мне было лет семь…
— Да?
— Жить в лесу… Знаешь, лес…
Сцарапываю со ствола комочек сосновой смолы. Подношу к носу, как флакончик духов:
