Вот она, сама Ирландия — очевидица суровых и несправедливых лет, о чем слагались мрачные поэмы. И под жалким старушечьим обличьем крылась красота юности, доступная лишь пытливому поэтическому взору. Нежная, шелковистая, как замша, кожа. Доводилось ли когда поэтам обращать внимание на такую древнюю старуху, высохшую, как скелет, глаза у которой помутнели от болезни и времени. В ее лачугу незваным и безымянным гостем вторглась История. Односельчане разбежались. А старуха в ужасе тронулась умом. Дрожат губы, падает слюна. Нет, ее ветхая плоть — не для поэтических символов-сравнений. Слагать стихи о луне — дело куда более надежное. Чистый, строгий и такой далекий лик ее не дрогнет от любых эпитетов, приветит всякий образ. Сейчас она высоко, тускло светит из-за облаков, смотрит на горы и холмы внизу.
— Мы ничем старухе помочь не сможем, — сказал кто-то из крестьян.
— Ничем, — согласился Мак-Карти.
В час ночи подошел отряд Майкла Герахти — он привел людей из Баллины и Киллалы, пройдя двадцать пять миль по горам Бычьего кряжа. Эмбер и Тилинг уже не чаяли встретить их. Часовые приметили отряд еще на перевале — словно сам лес двинулся вниз по склону — и бросились к деревушке оповестить своих. В лагере всполошились — и впрямь на склоне вырос лес. Черные древки пик, точно стволы деревьев, сбросивших на зиму листву, отчетливо вырисовывались в лунном свете на фоне неба и холмов. В молчании спустились повстанцы по крутой тропе и вступили в деревушку.
Навстречу им вышел Эмбер. Мундир расстегнут, глаза покраснели от недосыпа. Чуть поодаль стояли Тилинг и Сарризэн. Посчитали вновь прибывших. Сотни три-четыре. В основном вооружены пиками, лишь немногие — мушкетами. А кто и вовсе без оружия, стоят, неловко переминаясь, — какой от них толк. Эмбер затараторил по-французски, Герахти же лишь смущенно, не понимая ни слова, мотал головой.
Потом он рассказал Мак-Карти:
— Шли мы, шли, все на свете прокляли, до Китая, наверное, ближе. То дождь глаза застит, то ночь — ни зги не видно. Да и на душе неспокойно, вдруг с вами разминемся? Или вы нас просто не дождались? Или вас уж давно англичане порешили? Перевалили за эту гору, смотрим, вот они вы, не обманул-таки нас тот, что записку писал.
— А кто писал-то?
— Тилинг, что ли, его зовут. Ну, ирландец во французской форме. Он написал: там, где тропа выводит на дорогу в Слайго, вы и будете в деревне нас поджидать. Таков, говорит, приказ французского генерала. И верно, вот вы здесь. Да, голова у вашего француза светлая.
— Еще бы, — усмехнулся Мак-Карти. — А деревня эта называется Беллаги. Все жители разбежались. Удивительно, что вы никого из них в горах не встретили.
— На Бычьем кряже только козы дикие да совы — вот и вся живность. Не прокормит больше никого земля. Куда ни взглянешь — бурые безжизненные холмы да сиротливые озерца в лощинах. Тропка-то, и та на диво, не иначе козы протоптали. До нас здесь люди не хаживали.
— Хаживали, да только давным-давно, — сказал Мак-Карти. Диармуид и Грейниа, а следом Финн. Великий принц Ольстерский Хью О’Доннел. Едва ли не о каждой тропке, о каждой скале, о каждом дереве упоминается в легендах. — Мы сейчас идем в край О’Доннела, в Донегол.
— Господи, не оставь нас, — вздохнул Герахти. — Как здесь люди-то живут? И зачем только французский генерал ведет нас в этакую глухомань?
— Не знаю, — сказал Мак-Карти. — Говорю со слов О’Дауда, Рандала Мак-Доннела и прочих офицеров.
— А они знают, где англичане?
Мак-Карти покачал головой.
— Ей-богу, Майкл, их отовсюду ждать можно. Наших в Каслбаре осталось человек сто. Должно быть, сейчас уж и в живых никого нет. Пали: кто от меча, кто от копья, а кто и с петлей на шее.
— Там и твои приятели были, Оуэн?
— Не знаю даже, из каких они краев. За час до нашего отхода вдруг приказали остаться сотне повстанцев. Вот они и остались. С ними несколько французов-пушкарей да еще Джон Мур.
— Господи, пошли ему избавление, — перекрестившись, вздохнул Герахти.
— Господь-то, может, и пошлет, а Корнуоллис вряд ли.
— Я с ним в Баллине встречался, пили вместе у Бреннана, его таверна у реки стоит.
— Знаю я эту таверну, — сказал Мак-Карти. — Сегодня ночью господину Муру не так уютно, как тогда в таверне. Да и тебе тоже досталось.
— Когда мы уходили, Мур смотрел на нас застывшим взглядом, не жилец он на белом свете.
— Ну уж непременно, всякий раз, стоит кому в беду попасть, говорят, что не жилец на белом свете, глаза у него мертвые.
— Пустыми глазами смотрел, — уточнил Герахти. — Пустыми, как морская гладь у мыса Даунпатрик.
Ишь как загнул.
— Мы и сами, того и гляди, в переделку попадем.
— И верно, не ровен час. Господи, совсем недавно у нас одна забота была — урожай бы убрать да чтоб погода не подвела. А сейчас — бог знает куда нас занесло, бог знает чего нам ждать.
— Ты в Обществе состоял? — спросил Мак-Карти.
— Состоял. При Эллиоте и Рандале Мак-Доннеле клятву принимал. Но как был крестьянином, так и остался. Лет восемь-десять тому первым забиякой был, а потом вот жирком пооброс, — и он хлопнул по толстому отвисшему животу.
Мак-Карти задумчиво покачал головой.
