Ривс не пытается отвечать. Джуит — последняя «вдова» этой семьи, поэтому любой ответ будет ошибочным. Он снова пытается открыть зонт. Кажется, что его больным пальцам это не под силу. Дождь становится всё убедительнее, и Джуит мягко берёт зонт из рук Ривса, открывает и возвращает его.
— Спасибо, — благодарит его Ривс и высоко поднимает зонт над ними обоими.
Капли стучат по упругой ткани. Ривс начинает потихоньку идти к дороге, и Джуит идёт рядом с ним.
— Как я понимаю, — говорит Ривс, — сейчас вы живёте доме Ламбертов.
Он оглядывает Джуита пристальным взглядом хищной птицы.
— На Деодар-стрит?
— Прежде чем стать домом Ламбертов, это был дом Джуитов. Сьюзан привезли туда из роддома, когда ей было двое суток от роду. Пятью годами позже там появился я. Я вырос там. И оба мои родителя дожили там до своей смерти. Там же умерла Сьюзан. Бедный старый Ламберт был хозяином этого дома не так уж долго. Десять или двенадцать лет, кажется? Так что это дом Джуитов, мистер Ривс.
— Да, конечно, но — не совсем.
Ривс продолжает идти, морща лоб и поджав тонкие губы.
— Смерть вашей сестры всё меняет. — Он поворачивает и направляется в сторону каменной скамейки. — Давайте присядем.
Он садится спиною к выбитой на могильном камне надписи «СВЕТЛОЙ ПАМ», испорченной дождями и ветром. Он смотрит в лицо Джуиту.
— Дом переходит в другие руки. Вы больше не можете там оставаться.
Джуит уставился на него.
— Что вы имеете в виду? Сьюзан говорила мне, что я стану… — он не заканчивает.
Взгляд старика говорит ему, что возражать бесполезно. Он садится.
— Ладно, — произносит он. — Что случилось?
— Когда в семьдесят третьем году Сьюзан пришла ко мне в контору, у меня сложилось впечатление, что вы с нею стали чужими людьми. Она очень переживала потерю Ламберта. Нелепость этой потери. — Острый взгляд Ривса упрекает его. — Вы не приехали на похороны.
— Я был за границей, на съёмках.
— Она сильно любила его. Оба они были одиноки. Они знали, что значит быть одинокими. Они были очень привязаны друг к другу.
— Что вы хотите этим сказать?
— Согласно завещанию Ламберта, которое он составил на случай, если Сьюзан умрёт раньше него, дом переходит во владение Общества Защиты Животных. Он очень любил своих собак. И, по иронии судьбы, они погибли в ту же минуту, что и он сам.
— Сьюзан боялась собак, — говорит Джуит. — Она сравнивала себя с калекой, которая ковыляет по средневековым улицам. Калекой, в которую дети кидают камни. Которую облаивают и кусают собаки. Она терпеть не могла собак.
Глядя ему в лицо, Ривс печально покачивает головой. — После смерти Ламберта я занимался её собственным завещанием. Боюсь, вам не понравится то, что я скажу, но я не вижу способа как-либо изменить это. За исключением одного пункта, весь особняк переходит во владение Общества Защиты Животных — в память о Гарольде Ламберте.
— Мы не были чужими людьми, — говорит Джуит. — Весь этот год мы были очень близки. Она умирала. Я пытался облегчить её страдания. Я пытался.
— Другого завещания она не оставила, — говорит Ривс. — Вам она завещала часы вашего отца.
Он ждёт, что ответит Джуит. Но Джуит слишком ошеломлён. Ривс кладёт руку ему на плечо.
— Возможно, вы захотите купить этот дом.
— Я не в состоянии этого сделать. У меня нет денег.
— Что ж, не расстраивайтесь, что дом остаётся ничьим. Полагаю, в доме найдутся семейные документы, которые вы могли бы использовать. В домах, где так долго живёт одна и та же семья, такие бумаги всегда есть. У вас есть время. Завещание ещё предстоит утвердить официально. Передача таких огромных особняков на благотворительные нужды — процесс юридически сложный и долгий.
— Он не огромный, — глупо возражает Джуит. — Всего три спальни, две из них маленькие. Ванная. Это не огромный особняк, мистер Ривс.
Ривс терпеливо улыбается.
— Я имел в виду, что у Сьюзан было большое состояние. Она заработала его продажей своих… гобеленов.
Джуит встаёт со скамьи. Он чувствует необыкновенную лёгкость, словно кости его полые, как у птицы.
— Она называла их пледами, — говорит он.
— Но это уму непостижимо, — говорит Акмазян.
Он закрывает верх маленькой тесной машины и каким-то образом умещается в кожаном кресле за рулём. Его руки в чёрных шофёрских крагах обхватили маленький руль, и тот стал почти незаметен. Либо покрышки слишком громоздкие, либо не всё в порядке с осями: Джуит подпрыгивает на каждом камне, который машина встречает на своём пути по мокрым от дождя улицам. Вытирая воду с лобового стекла, дворники вторят раздражённому голосу Акмазяна.
— Она не раз говорила мне, что наследником будете вы. Вы для неё были самым дорогим человеком, самым добрым, самым лучшим. Вы ни разу не заикнулись о себе. Вы ухаживали за ней, возили в больницу на эти ужасные курсы, оставались на ночь, готовили, убирали. Я всё об этом знаю. Старикашка, наверное, что-нибудь перепутал. Другого завещания не может не быть.
Джуит качает головой.
— Она виделась с ним всего несколько недель назад. По поводу медицинской страховки. И ни слова не сказала о завещании.
— Просто невероятно, — говорит Акмазян.
