Они молча сидели еще несколько минут — возможно, потому, что ни тому ни другому не было нужды описывать, что им снилось. Оба знали и так.
— Гарри, ты хочешь услышать от меня, как мне жаль? — вдруг спросил Снейп, резко и холодно.
— Жаль, что у меня кошмары? — бездумно переспросил Гарри и только потом сообразил, что имеется в виду. — Или жаль, что вы были там... с ними? — он чуть было не сказал: «помогали им», но вовремя удержался.
— Не будь идиотом, — фыркнул Снейп. — Разумеется, что я был там с ними.
Гарри содрогнулся, услышав свои собственные слова, и ему стало немного нехорошо. Он не хотел обсуждать Самайн — совсем не хотел. По крайней мере, пока.
— Я знаю, что вам жаль, — сказал он и неожиданно для себя самого добавил: — Мне и Девоншир тоже снится, знаете?
И почувствовал, как у Снейпа сбилось дыхание.
— Ты помнишь коттедж в Девоншире?
— Ага... — закусив губу, Гарри попытался слегка подвинуться. Возможно, из-за того, что пережитый кошмар не сразу отпустил его, он только теперь осознал, как неудобно лежит, касаясь сидевшего на самом краешке постели Снейпа только щекой. Ему не хотелось прерывать прикосновение, потому что так было намного легче, но он опасался, что совсем сползет под одеяло, если не устроится поудобнее. Высвободив одну руку и опершись о кровать, он приподнялся повыше, уткнулся головой Снейпу под подбородок и второй рукой обнял его. Все это время он, конечно, не дышал, хотя к тому моменту вроде как было ясно, что вряд ли зельевар его оттолкнет.
Но Снейп не только не оттолкнул его, а, напротив, сам подвинулся глубже на постель, откинувшись на груду подушек, и прижал Гарри к себе покрепче. И это было удивительно хорошо.
«Странно, — подумал Гарри, — с моим-то детством...» С другой стороны, никто и никогда не сидел на краешке его кровати, не обнимал его, предлагая утешение и поддержку. Ни разу, никто и никогда.
Во всяком случае, до Девоншира.
— Я помню, как вы меня обнимали, — наконец сказал Гарри. — Просто так, целыми часами. И я ужасно жалел, что там не было домового эльфа, чтобы раздуть огонь и принести мне бульон... тогда вам не приходилось бы вставать.
— Странно, что ты помнишь, — задумчиво отозвался Снейп. Его грудь опускалась и поднималась в ровном, успокаивающем ритме. — Ты же спал.
— Не-а, — Гарри зевнул. На него накатила дремота. — Ну, наполовину.
— Ты и сейчас, считай, наполовину спишь, — заметил Снейп. — Тебе нужен отдых, ложись, я пойду...
— Нет! — в приступе страха воскликнул Гарри. — Останьтесь. Пожалуйста, профессор. Ну пожалуйста! Я не хочу... — он умолк, стиснув зубы. То, что он собирался сказать, было отвратительно. Но это была правда.
Зельевар не пошевелился.
— Чего не хочешь? — переспросил он и, не получив ответа, повторил чуть жестче: — Чего, Гарри?
От одной мысли ноги свело судорогой, а внутри опять поднялась волна гнева и чего-то еще, непонятного.
— Я не хочу, чтобы мне пришлось опять разнести все стекла, чтобы вы сюда пришли, понятно?
— Что ты имеешь в виду? — тихо и жестко поинтересовался Снейп, выдавливая слова чуть ли не по слогам.
Гарри чуть выпрямился: гнев и то, другое, неведомое чувство одолели изнеможение. Обида — вот что это оказалось такое. Да, он был обижен. Потому что — черт возьми! — ему нужно, необходимо было, чтобы его обняли, чтобы с ним поговорили. А Снейп делал вид, что его нет, и ехидствовал, перечисляя Дамблдору зелья, и всякий раз проходил к мадам Помфри, не удостоив Гарри и словом, и даже выгнал Гермиону, когда она пришла с извинениями!
— А иначе вы бы не явились, правда же? — с вызовом сказал он. Его трясло от гнева. — Вы меня опять ненавидите, и не думайте, что я не знаю. Вы пришли только потому, что директор боится, что все полетит в тартарары, если моя магия опять выйдет из-под контроля. Он наверняка думает, что я тут все сожгу, или стены расплавятся, или...
Снейп снова притянул его к себе и прижал крепче, успокаивая, унимая охватившую Гарри дрожь.
— Тише, глупый ты ребенок, — прошептал зельевар во взъерошенные волосы, уверенно обнимая его, пока он не перестал трястись. — Я тебя вовсе не ненавижу, Гарри, уже... — он запнулся и чуть суховато закончил: — уже некоторое время, скажем так.
— Ну да, точно, — съязвил Гарри.
— Вероятно, мне следовало тебе сказать, как я... что я... — смятенно пробормотал Снейп, скрипнув зубами, и Гарри чувствовал, как у учителя дрожат руки. Тот прокашлялся, начал было что-то говорить и снова умолк. Наконец, после очередной неудачной попытки, выдавил: — Гарри... послушай меня. Я тебя совсем не ненавижу.
Признание вышло, конечно, еще то, мягко говоря, но Гарри все равно был счастлив. Прежде всего, он чувствовал, что это правда. Но главное, он понимал — Снейп имеет в виду куда больше, чем может сказать вслух. «Северус не любит выказывать свои чувства», — объяснял Дамблдор, так что Гарри вполне понимал, что под «Я тебя совсем не ненавижу» подразумевается много больше.
