Путник отлистнул книжку на несколько страниц назад, задумчиво поглядел на разворот, не читая, а будто размышляя: просто не ответить или ответить и убить, чтоб никому не разболтал.
— Она не пытается подчинить себе свечу даже в мыслях. А он добровольно одалживает ей свой дар. Видно, поэтому их связка и обрела такую силу. Удача, как и птица, не любит сидеть в клетке. Сколь бы высоким ни был потолок, для свободного полета ей нужно небо. — Путник одобрительно двинул бровями, обмакнул перо в чернила и принялся записывать красивую мысль.
— И чего, такое впервые за всю историю Пристаней произошло? — не поверил Жар. — Все путники жадно вцеплялись в эту треклятую свечу, а она так же яростно противилась?
— Нет. — По лицу Крысолова скользнула тень. — Не впервые. Думаешь, нам самим нравится терять учеников и друзей? Мы уже веками ломаем головы, как этого избежать.
— А что тогда мешает вам лепить путников-свечей по обоюдному согласию? Или боитесь, что такие ученики живо вас с трона скинут?
— Ты забываешь о еще одной заинтересованной стороне.
— Какой?
Путник молча положил перо между страницами и пробежался пальцами по бедру — будто маленькими шустрыми лапками.
На ночлег работники укладывались поздно, прежде в это время уже третьи сны глядели. Ветер уволок с острова дым, но тревожный запах остался. Гореть-то тут больше нечему, камыш — зелень одна, ивняк тоже в самом соку, от закатившегося уголька не займется. Да и откуда угли после сена? Пламя стеной стояло, а на его месте только два черных пятна осталось. Но поди объясни это свербящему внутри червячку.
Особенно неспокойно почему-то было Цыке. Уж он по-всякому ложился: и на спину, и лицом к костерку, и задом, но Саший продолжал щекотать его соломинкой. Попеременно вспоминались то лица побитых и обкорнанных саврян, когда их плот отпихивали от берега, то стоящая в воротах Фесся — зареванная, растрепанная, чем-то неуловимо на них похожая. Может, незаслуженной обидой на него, Цыку?
Батрак сердито ударил кулаком по скатанной в трубку безрукавке, заменявшей подушку. Не надо ему ни сена, ни тсарской милости, как-нибудь и так проживет! Лишь бы домой поскорее отпустили.
Мимо, насвистывая, прошел йожыгский возница. Рожа у него была довольнющая: до пожара, с милостивого разрешения знаменного, успел кинуть в телегу несколько охапок сена и прикрыть рогожкой, чтоб не разлеталось. Только оно и уцелело. Остальные глядели на мужичка кисло, с завистью, хотя пара-тройка тючков все равно бы их не утешила: вот целый стог — это да! Возница же радовался малому и в конце концов огреб-таки по шее, под предлогом: Спать мешаешь, окаянный!
Спустя лучину Цыка наконец начал задремывать, но тут его внезапно дернули за рукав.
— Чего? — вскинулся батрак, приняв неслышно подкравшегося человека за вора.
— Тихо ты, — шикнул Мих, и Цыка с изумлением заметил, что друг как будто вовсе не ложился. Или собраться успел, вплоть до объемистого мешка за плечами. — Уходить отсюда надо. Я нашел, где белокосые лодчонку в камыше спрятали, — чернобородый кивнул в ту сторону, — припасов в обозе хватанул — тех, хо-хо, что нам весь месяц не докладывали… Ты со мной?
— Ты что! — испугался Цыка. — Если поймают — повесят!
— Вот еще! Кто ж рабочую скотину вешать станет? Плетей дадут, и все.
— Тоже не мед…
— Паутиной замажешь — подживет.
— А кольца? — тряхнул рукой батрак. На тсарских харчах да работах он похудел, и железяка легко крутанулась на запястье. — По ним же сразу беглого признают!
— Я одного кузнеца поблизости знаю, расклепает.
— А толку? У тсеца же записано, где мы живем.
— Значит, не будем больше там жить.
— Да ты что! — Цыке показалось, что друг совсем рехнулся. — У меня жена, ребенок…
— Вернешься тайком и заберешь.
— А дом недостроенный, а скотина? Не, я не могу… — затряс головой батрак.
— Ты что, совсем дурак? — разозлился Мих. — Не понимаешь, чем пахнет?
Цыка потянул носом:
— Сеном горелым.
— Скоро мясом горелым запахнет! Неладное что-то знаменный мутит, будто нарочно нарывается. А караула почему-то не выставил. Только у самой переправы.
— А зачем еще где-то? Куда мы с острова денемся-то?
— Мы — никуда… А вот белокосые на нас, думаю, крепко осерчали.
— Так все по закону же! Остров наш, и сено нечего было жечь…
— По бумажному! — перебил Мих. — А по человеческому… — Чернобородый устало махнул рукой. — Ладно, пес с тобой. Один пойду. Не выдашь хоть?
— Да ну тебя! — Цыка напоказ отвернулся на другой бок.
— Ладно, бывай. — Мих с досадой хлопнул друга по плечу и отошел так же беззвучно, как и появился.
Батрак понял, что теперь точно до утра не заснет. Уходить, ишь ты! Бывшему наемнику легко говорить: вскинул мешок на плечо и все хозяйство с собой унес. А им, весчанам… Взгляд упал на сладко сопящего Колая. Вечно смеялись над ним, презирая за трусость и прикрывающее ее хвастовство. А выходит, и сам Цыка такой? Да нет, это ж разные вещи! Бояться даже по мелочи рискнуть — и тсарского приказа ослушаться!
