Когда мусор переполнил предназначенные для него накопители, то пополз к выходу, освобождённому от дверей после ухода домовой администрации, а далее низвергнулся во двор. Таким образом, около пяти мусоропроводов образовались целые свалки. Это привлекало бездомный и безработный люд, животных, птиц, а особенно — крыс, которые прогрызли в зловонном конгломерате хитроумные лабиринты.
Дети, живущие в «гостинице», использовали мусоропровод как аттракцион и рискованный путь для попадания в подвал.
На первом этаже от прежних хозяев осталась масса полезных и просто забавных вещей. Здесь имелись столы, стулья, шкафы, книги, посуда, бюсты Ленина и других вождей и знаменитостей, плакаты, бумажные цветы и кипы бухгалтерских бланков. Безусловным чемпионом по своей роскошной никчёмности стал установленный на сцене Красного уголка рояль, на чьих разбитых клавишах ребята вдоволь отводили душу.
Для сна дети натаскали в «гостиницу» помоечных матрасов, одеял, пальто — всего, на чём можно лежать или чем можно укрыться. Сами «лежбища» они устроили на сцене, поскольку здесь им было теплее.
Любка была одним из открывателей и завсегдатаев гостиницы. Она и сейчас хотела добраться до бывшей общаги, в которой проводила когда-то целые недели, обкуриваясь с ребятами «травой», а в тяжёлые дни не брезгуя даже «Моментом».
Хотя Люба всего лишь сидела на разбитой урне, ей сейчас казалось, что она превратилась в сочного рогатого слизня и медленно ползёт по лезвию бритвы. Самое неприятное состояло в том, что слизень каким-то образом оставался одновременно и девочкой, поэтому Бросова чувствовала, что должна вроде бы бояться порезать своё склизкое тело, но в то же время страх не возникал — ей была безразлична собственная судьба: будь что будет!..
После того как Сашка посадил её к себе в машину и они поболтали, парень угостил её «маркой», а когда Проводница заторчала, остановил тачку и стал её лапать. Бросовой сделалось противно — неужели все хотят от неё только одного?
Девочка оттолкнула Кумирова и даже, кажется, дала ему по харе. Сашка открыл дверь и выпихнул её из машины. Любка пошла неизвестно куда. Через несколько шагов она узнала очертания «гостиницы», но, обалдевшая от недосыпа и «марки», села на урну…
Бросова заметила огни, но не поняла их происхождения, различила внешние звуки, но они тут же оказались вовлечены в её видения, и только когда её куда-то сильно и властно повлекли, проводница вяло попыталась сопротивляться. Ей мерещился огромный рак, зажавший клешнями совсем крохотную русалку. «Как же ей помочь? — думала Люба. — Мамочка! Да это же я сама! Пусти, гад! Чем бы его огреть? Да что там! Он же, как танк, — весь в броне!» Где же волшебник, всегда готовый освободить красавицу-невольницу? Он ведь с крыльями и мечом: прилетает сверху, как туча, и, как молния, рубит насмерть всех Любкиных врагов. Неужели герой не знает о том, что его любовь в смертельной опасности? Может ли он в самом деле не слышать её отчаянных криков о помощи? Что ж, придётся ей самой себя спасать. Но как? Рак во столько раз сильнее её! И он ведь очень хитрый: предугадывает каждый её шаг, читает любую мысль — она даже думать боится о возможных путях избавления! Да он просто подымает её куда-то вверх и уволакивает, словно паук скукоженную в клейкой паутине, совершенно беспомощную муху.
— Просыпайся, маленькая, просыпайся! Ты ведь хочешь этого, очень хочешь. Вы все этого хотите, но боитесь сказать, — знакомый мужской голос сыпался на неё, сидящую на холодном каменном полу, откуда-то сверху.
Мужчина нагнулся, схватил её за волосы и куда-то поволок. Это было очень больно. Потом он поднял её, и Любка увидела дверь с надписью: «Холодильная камера». В дверь были вбиты гвозди, а на них висели верёвочки с алюминиевыми крестами и ещё какими-то вещицами.
Дверь открылась, и изнутри вырвался отвратительный, тошнотворный запах. Мужчина затащил её внутрь и толкнул. Бросова на что-то упала и ударилась. Она огляделась. Везде лежали голые или почти голые мужчины, женщины и дети; их было очень много.
Люба всмотрелась и убедилась, что все они мёртвые. Она — в морге! Девочка поняла, что и сама валяется на трупах. Она повернулась к тому предмету, о который ударилась при падении, и увидела лиловое, в чёрных пятнах, лицо старика: глаза его затекли, словно у свиной головы на рынке, а нижняя челюсть отвисла.
— Поцелуй, лапонька, дедушку. Крепко поцелуй, с любовью. Смотри, как он этого хочет, — мужик нацелил на неё стоящую на треножнике видеокамеру.
— Дя… — хотела Бросова назвать мужчину по имени, которое, кажется, всё-таки вспомнила.
— Целуй, милая, а то мозги вышибу! — мужчина взмахнул над Любой здоровенным молотком.
— Я не… — и тут на ногу девочки резко опустился молоток. Бросова закричала от жуткой боли в колене.
— Целуй! — над девочкой вновь зависло опасное оружие.
Люба заплакала и повиновалась, понимая, что в первый и последний раз в жизни целуется с самой Смертью…
