- Да в чем дело? Сегодня я все равно не смогу играть...
- Короткоручка... - начал было Иван своим грубым, или, как говорили ребята, "толстым" голосом, но Марья его перебила:
- Она... она плачет. Марья пропищала свое сообщение встревоженным голоском, тоненьким, как писк болотного комарика.
- А мы к ней боимся, - проговорил Иван.
- Ее фазер швыряет в нас камнями, - тоненько пропела Марья. - Всякий раз, как увидит...
- Да... - подтвердил Иван. - И еще грозится убить Короткоручку.
- А где он сейчас? - озабоченно спросил Мальчик. - Я бы тоже не хотел сталкиваться с ним...
- Он ушел... - буркнул Иван.
- Еще вчера... - пояснила Марья. - Или даже позавчера. Может быть, у Короткоручки нет еды?
- Уж очень она скулит... - добавил Иван.
- Я взяла лепешку... - сообщила Марья. - Сегодня - мой день! - И она весело улыбнулась...
- Хорошо. Я сейчас... Илья подбросил хвороста в топку, аккуратно прикрыл огонь заслонкой и только после этого двинулся вслед за Иваном да Марьей.
Мальчик, конечно, и без того заметил, что нынче у близнецов - день Марьи: на них была юбка из пестрой, в полоску, ткани. Ничего не поделаешь, сегодня Ивану приходилось терпеть. Но он был, в общем, покладистым парнишкой, хоть и обладал грубым и хриплым голосом взрослого мужчины. А Марья - та вообще была добрая и славная герла... Поэтому Иван снисходительно позволял сестре частенько руководить их действиями, и тогда она заставляла его надевать юбку. Вот как сегодня... А так они обычно бегали в штанах, почти таких же, как у Мальчика, - домотканных и крашеных вручную их матерями. Добежали они быстро: хижина Короткоручки находилась за перегибом, на другой стороне холма, ближе к его вершине.
...За дверью действительно слышалось слабое поскуливание, жалобное, похожее на щенячье. Но было ясно, что это не собака: собака, конечно, учуяла бы их и стала лаять. Тем более, что на Ивана да Марью собаки лаяли почти всегда и с каким-то особенным, остервенелым удовольствием. Впрочем, - что еще оставалось делать собакам?! Мальчик постучал раз, потом другой. Поскуливание внутри хижины стало громче, но никто не ответил. Иван да Марья остались сторожить снаружи. Он толкнул плотно пригнанную дверь плечом и увидел Короткоручку. В глазах ее стояли слезы, и она, словно и вправду брошенный хозяевами щенок, невнятно пробормотав что-то жалобное, поманила его войти.
Она так же, как и Мальчик, сторожила огонь под Источником Жизни. Оглядев жилище, где не было никого из взрослых, он сразу понял, в чем дело и почему маленькая соседка скулила. Она звала на помощь: огонь в очаге под котлом погас. Видимо, девочку сморило долгое монотонное дежурство и она заснула...
..."Короткоручкой" ее в селении прозвали по самой простой, наглядной причине: ручки у нее, действительно, были слабы, словно бледные стебли картофеля, проросшего в подвале, и совсем-совсем коротки. Они вяло свешивались по бокам ее плоского туловища и заканчивались примерно там, где у нормальных людей находится локтевой сгиб. Правда, пальчики Короткоручки, тонкие и белые, как ночные червячки, могли брать какую-либо нетяжелую вещь - иглу или ложку, но руки ее не могли соединиться для какой-нибудь совместной работы: так, их длины не хватало, чтобы девочка могла сложить ладошки ковшиком и умыться...
И она не могла пользоваться средствами для добывания огня - кремнем, и кресалом, и трутом, потому что не могла держать в руках эти предметы одновременно. Да и сил, чтобы крепко ударить кресалом по кремневому обломку, в ее пальцах недоставало тоже... В том, что почти священный для каждого жилища огонь погас, никакой особенной трагедии не было: каждый мальчик в селении, не говоря, разумеется, о взрослых, умел разжечь огонь. Но Короткоручка боялась, что в приемном баке окажется мало перегнанной воды, которой может не хватить на вечернюю еду ее семье, и за это упущение ее сильно накажут.
