— Ну, еще маленько… Выпей, пожалуйста!..
Сокто-ахай подошел, наклонился, с интересом глядит.
— Что ты ей даешь?
— Лекарство от хатайра, дедушка.
— Смотри-ка! Ну-ка, скажи; и сможешь вылечить эту болезнь?
Старик присел на корточки.
— Хула-ай! — уговаривает овцу Оюна. — Пока не выпьешь, все равно не отпущу.
— Не умеешь лекарство овце давать. Ну-ка, дай сюда.
— Я сама.
— Дай, говорю! — Сокто-ахай забирает у нее четушку и пробует лекарство на язык.
— Дедушка, что вы делаете! — испуганно кричит Оюна. — Это же для овец!
— Тьфу, какая мерзость! Яд это, а не лекарство, — плюется старик. — Если человеку нельзя, то и овцам не надо давать. Правильно они делают, что не пьют такую пакость.
Так морщится старик, что девушка едва сдерживает смех.
— Это самое лучшее лекарство, — как можно убедительнее говорит она.
Сокто-ахай, чтобы отбить отвратительный вкус зелья, заправляется порцией табаку и ворчит:
— Я всю жизнь чабанил, ни одной овцы не отравил… Ты это оставь.
Оюна широко раскрывает глаза:
— Мы по всем зоотехническим правилам…
— Эх вы!
— Тадь! — в сердцах кричит Оюна и волокет овцу к ванне.
А там Балмацу набрала темп — одну за одной, одну за одной кидает в раствор овец. Они дрожат в холодной воде.
— Замерзнут! — не выдерживает Сокто-ахай.
— Ничего-оо! — откликается Балмацу, не сбавляя темпа.
«Какая безжалостная!» — думает старик, глядя, как швыряет чабанка крепкими сильными руками животных.
— Покалечишь!
— Пусть купаются…
— Перестань мучить скотину!
«Опять меня Сокто-ахай ругает. Неужели все еще плохо работаю?» — Балмацу срывает досаду на рослой овце, хватает ее за ноги и тут же выпускает… Что-то шевельнулось внутри чабанки. Показалось? Нет, еще… Лицо молодой женщины выражает удивление, испуг и — счастье! Меньше всего думает она в эту минуту о своей неудачной поездке на аршан, о нерадостной встрече с Дондоком. Что ей теперь Дондок… Она прислушивается, кладет большие ладони на живот и стоит, отрешенная, не видя, не замечая ничего вокруг. А еще через минуту все кажется ей таким прекрасным — и мокрые овцы, и нахмуренный Сокто-ахай, и озабоченный Догдомэ. Всем им хочет она сказать что-нибудь доброе, хорошее. Балмацу прислоняется к столбу и, ни к кому не обращаясь, произносит:
— Буду жалеть… беречь… любить…
Старый Сокто недоумевающе смотрит на нее.
— Не пойму, о чем ты?
А овца, что вырвалась из рук чабанки, мечется по загону, отряхивается, блеет. Сокто-ахай ловит ее.
— Хулай! Что происходит? Наш скот всегда только дождем мыло. А вы в холодную воду швыряете!.. Бедная, до костей продрогла, — гладит старик овцу. — Еще лекарство-отраву нашли. Разве так лечат? Хулай! Она с перепугу селезенкой екает, хозяев своих боится. Прижмись, прижмись ко мне. Немножко согреешься.
Точно костоправ, он ощупывает ребра, ноги овцы, укрывает ее полой шубы.
Догдомэ смотрит на старого Сокто, спрашивает и его, и Оюну сразу:
— Может, в самом деле, не надо их купать, а? Схватят еще воспаление… Давайте прекратим?
— Вот если не выкупаем, они скорее заболеют, — отвечает Оюна.
«Ну и молодежь! — переживает Сокто-ахай, — Самого Цырена не слушаются. Самих бы их вместо овец в холодную воду…»
Тем временем Оюна с Балмацу успели макнуть в ванну с раствором остальных овец и погнали отару в степь.
Дороги… Во что они превратились, степные дороги, за долгие дни непогоды! Сплошь ухабы, рытвины, ямы. Тропа, протоптанная скотом, извивается грязной, скользкой, гигантской черной змеей. Глубоко пропаханы проселки, и в каждой борозде — вода. А там, где ходят машины, колеи стали просто бездонными — яма на яме.
И все равно не опустели дороги. Вон рысцой поспешает на коне чабан с укрюком в руке. Вон воловья упряжка тянется лениво — везет школьников с занятий. Зеленый бензовоз ныряет из колдобины в колдобину, застревает то и дело, но тащится потихоньку. Медленно, окутываясь черным дымом выхлопов, гудя от натуги, ползут три лесовоза, груженные длинными бревнами. ДТ-54 буксирует безнадежно застрявшую полуторку. Довольно шустро прыгает по ухабам и разбрызгивает лужи юркий «газик». А вот и хангильская «летучка», с доверху заляпанным грязью фургоном-кузовом буксует, но одолевает топкие места.
Спешат наши механики в южную степь: срочно вызвали. А раз вызвали, хоть какая погода, хоть какие дороги, — торопись, скорая помощь, пробивайся зуда, где тебя ждут.
Прибавляются записи в «бортовом журнале».
2 сентября в Мухор-Харганашинской чабанской бригаде отремонтировали конные грабли.
9 сентября в Убжиё починили силосорезку.
11 сентября установили лафетные жатки в полеводческой бригаде.
19 — сменили диски муфты сцепления на ДТ в строительной бригаде.
21 —установили весы на току в Хара-Нуре.
Сегодня — двадцать четвертое сентября.
Сегодня с утра они месят грязь.
Радужно поблескивают масляные пятна в залитых водою колеях. Там и сям торчат над ямами и выбоинами обломки досок, жерди, колья — все, что ни попало под руку незадачливым шоферам.
