Это было отчаяние. Ну кто бы ее услышал в открытой степи? Можно ли перекричать шурган? А она все кричала, все звала, до хрипоты, пока не сорвала голос.
Отдышалась, одумалась, огляделась. Если и бывают чудеса, то одно из них случилось с нею. Знакомый курган! Тот самый. С каменным истуканом на вершине. Оюна рассмеялась и никак не могла заставить себя не смеяться. Ее трясло от смеха. Падая, скользя, ползком вскарабкалась она к окутанной серебряным инеем, словно одетой в кольчугу, Хозяйке Степи. Шулуун-абгай не было никакого дела до разгулявшейся стихии. Она невозмутимо таращила незрячие свои глаза, думая о чем-то далеком и давнем.
Ткнувшись в холодное тело Шулуун-абгай, Оюна попыталась подняться, но руки скользнули по гладкому камню. Попробовала еще раз, не удержалась и больно ударилась головой.
«Пришла-аа все же! — послышался ей в реве пурги насмешливый голос. — Ну-нуууу… Я тебя ждала-аа…»
«Надо ответить ей! Обязательно надо ответить!» — соображает Оюна.
— И не думай, пожалуйста, что я тебя послушалась!..
Сказала и пожалела. Опять придется спорить с этим бесчувственным камнем, а сил — совсем-совсем нет.
Шулуун-абгай. Ну, как твоя отара? Не все еще кости по степи растрясла?
Оюна. Ничего с моей отарой не случилось. Посмотри — целая.
Шулуун-абгай. Целая, говоришь? Рано хвалиться. Шурган-то только начался.
Оюна. Ну и что? Если бы я коня не потеряла, давно бы овец домой пригнала.
Шулуун-абгай. Вот-вот. Если бы!.. И овец погубишь, и сама в живых не останешься. Говорила я тебе, не уходи от меня.
Оюна. И не подумаю с тобой оставаться.
Шулуун-абгай. А чего же ты плачешь? Твои слезы льдинками падают мне на грудь.
Оюна. Это не слезы. Это снег тает на лице. Мне жарко…
Шулуун-абгай. Жарко?.. Хоть ты и неправду сказала, я тебе верю… Ты про меня от своего дедушки слышала? Знаешь, за что меня Шулуун-абгай прозвали? О-ох, тяжело мне было скот спасать. Одна была. Все снесла. Все стерпела… А помирать как не хотелось, если бы ты знала!.. Все страшное уже позади было… Я за тобой давно слежу. По-всякому тебя испытывала. Пугала тебя, грозилась тебе… Любовалась тобой. Первый раз за все века вижу такого чабана, как ты. Ничего не боишься. Молодец! Ты все сможешь…
Оюна. Спасибо. Я всегда буду такой.
Что-то мягкое, живое зашевелилось рядом с девушкой. В который раз пришла к ней, разыскала ее вскормленная руками Балмацу карнаухая овечка Борбондой. Оюна прильнула лицом к морде овцы, обхватила ее за шею, зарылась пальцами в густой, теплый мех. Подняла глаза на каменную бабу, и показалось ей, что Шулуун-абгай кивнула ласково, что узкие мудрые глаза по-доброму взглянули на нее, прежде чем снова стать непроницаемо бесстрастными.
Пора было думать об отаре. Шурган выл и свирепствовал по-прежнему. Оюна нашарила под просторной шубой «Спидолу», включила ее. Держась одной рукой за Борбондой, встала и, пошатываясь, пошла к овцам. Из транзистора то тише, то громче звучала музыка и, казалось, прокладывала ей дорогу сквозь пургу.
Степные дороги…
Совсем мало становится их в зимнюю стужу. Занесло снегом пути-дороги, перемело метелями, и не отличишь широкое шоссе от узенькой тропы, протоптанной овцами к водопою.
Но жизнь-то идет! А какая жизнь без дорог? И спешит куда-то по заснеженной степи в курганах-сугробах всадник на лохматом верблюде, тянут груженые сани большого обоза усталые кони, задыхается мотор легковой машины с красным крестом — не поспевает за скользящими на бешеной скорости вхолостую колесами. Накручивает на счетчик рубли и копейки грузовое такси, что держит путь до Кункура. Целым караваном прут на сугробы, пробивая дорогу, тракторы. Из-за невысокого снежного бугра вынырнул бронетранспортер с солдатами — этому везде открыт путь, — должно быть, в южную степь направляется, на помощь…
Печатая колесами узоры на снегу, катит по степи «летучка». Умело переключая скорости, ведет машину Роза и по сыпучему снегу, и по глубокой рыхлой колее, и по скользкому насту.
Между Булатом и Розой раскрытый «бортжурнал».
…1 февраля. Профилактический осмотр техники в Далай-Булаке.
3 февраля. Отремонтировали кормушки на свиноферме.
10 февраля. Вулканизировали камеры. Все — зиловские.
12 февраля. Починили в Хара-Нуре ветродвигатель.
17 февраля. Провозились с кинопередвижкой. Оказывается, тоже сельхозтехника.
Сегодня — восемнадцатое.
В кабине холодно. «Дворник» без устали сметает с ветрового стекла пушистый снежок. Дорогу можно узнать по торчащим из-под белого покрова верхушкам кустов ерника да сиротливо стоящим на обочине телеграфным столбам.
У Булата измученный вид, угрюмое лицо. Не от усталости, нет. На душе тяжело. Никак не оправится после смерти матери. Роза теряется в догадках: как вывести его из этого состояния, чем помочь, что сказать? Так и едут. Молча.
В приемнике свист, шорох, вой — ничего не разберешь. Сквозь оглушительный треск едва пробивается сдавленный голос диктора:
— …районам снег. Ветер сильный, до тридцати… ти… секунду… степи… шторм…
Врывается чей-то уверенный бас:
