Средь темной степи горит костер. Я направляю Гнедого на него. Над костром копотный дым — горят масляные тряпки. Трактор вздрагивает в отсветах пламени, как нервный конь в дреме. Возле трактора Сэрэн-Дулма, в брюках, в сапогах, в телогрейке, словом, парнишка, очень молодой, очень симпатичный и очень грязный.
— Эй, братишка, — говорю я, — замолчала твоя музыка?
Сэрэн-Дулма не отвечает, значит, дело серьезно. Я привязываю Гнедого к плугу.
— Помочь?
— Покрути ручку.
Кручу, стараюсь, пробивает пот. Так стараюсь, что трактор даже один раз ожил — чихнул, кашлянул и умолк уже прочно.
— А, — говорит тетка с досадой, — хватит! Придется снимать магнето. — В темноте она стучит ключом, а я старательно свечу ей фонариком. — А ты не упустишь опять табун?
— Нет, сегодня кони на острове. Слышишь звон ботала?
— Я всегда слышу только тарахтенье трактора. Даже когда он молчит.
— А у меня в последнее время в ушах все время звон ботала. Даже когда ложусь спать.
Мы смеемся.
Наконец она спрыгивает с трактора. В руках у нее небольшой, довольно-таки грязный аппарат.
— Так это и есть магнето? — Я очень удивлен. Почему-то я думал, что магнето — это что-то вроде магнита, который мы проходили в школе по физике.
— Свети, пожалуйста, сюда.
Она расстилает старую куртку и начинает возиться с магнето. Одна за дугой на куртку ложатся детали.
— Смотри не толкни под руку, перепутаю… Что же ты молчишь о письме?
Тетка, конечно, видела письмо, но она слушает меня и удивляется, качает головой. Вдруг я спохватываюсь — об отце моем говорим, а Урбан!..
Я вчера опять был у Хурлы. Письма нет. Но ведь сколько времени не было письма и от нашего отца. Я молчу, понимаю, что тут лучше молчать; Сэрэн-Дулма — по лицу видно — думает о том же. Молчим и смотрим на снижающееся пламя костра.
— Да! Совсем позабыл! Хурла-почтальонша передала письмо нашей бабушке. — Я вытаскиваю мятый конверт и распечатываю его.
Сэрэн-Дулма вытирает испачканные мазутом руки и берет письмо.
— Ничего не понимаю! Откуда это? — Она вертит письмо, осматривает его со всех сторон, но так и не находит обратного адреса.
— «Этот лунден[7] спустился с неба…» Вот здорово! Значит, Хурла принимает почту и оттуда? Так. «Этот луиден спустился с неба. Он снизошел вместе с небесным сиянием. Жебзен Дамба Хутагты![8] Идет страшная война. Неизвестно, когда она окончится. В это тягостное время только бог может спасти вас! Только святые молитвы и наши жертвы помогут вашим сыновьям и братьям в трудном испытании… Это письмо надо переписать девять раз…»
Мы озадаченно молчим. Вдруг я представил нашу старую шабгансу с пером в руках, и мне стало смешно.
— Чего смеешься? — Сэрэн-Дулма скомкала письмо и бросила его в костер. — Вот какие письма начала таскать наша почтальонша! У людей горе, близкие на войне… Ох, как мне все это не нравится!
Я сворачиваю самокрутку.
— Интересно, где Хурла взяла это письмо?
— Очень даже интересно! А почему это ты стал курить?
Я небрежно сплевываю сквозь зубы.
— Ты что, забыла? Я же табунщик!
— Ну и что? Разве табунщик обязательно должен курить?
Женщина останется женщиной, даже если она ездит на тракторе и умеет его чинить.
— Я же работаю ночью! — поясняю я снисходительно и снова сплевываю сквозь зубы.
— Я тоже работаю ночью и не курю.
Сэрэн-Дулма вновь склоняется над магнето, а я вдруг слышу, что ботало моего табуна звенит иначе — громко и тревожно.
Я вскакиваю, кидаюсь к Гнедому, отвязываю, взлетаю ему на спину и уже на ходу прощаюсь с теткой.
После костра я попадаю в кромешную тьму. По звуку ботала я чувствую — кто-то гонит табун. Может, тот самый табунщик, который ругал своих коней, не хочет, чтобы еще один табун пасся на острове? Я скачу во весь дух, скачу так, что в ушах свистит и глаза слезятся.
Наконец со всего размаха я врезаюсь в свой табун, пытаюсь остановить. Но кони несутся напролом через кусты, ломают ветки, хрустят прибрежною галькой. За ними галопом скачет всадник, кнутом лупит моих коней, кричит:
— Пошла, чертова собака! Кожу сдеру! Голым ходить будешь!
Кони ошалели, теснят друг друга, встают на дыбы, несут нас. Под напором одичавшего табуна мы с Гнедым оказываемся в реке. Я размахиваю ургой, ругаюсь, рву поводья. Наконец выбираюсь на берег, оказываюсь лицом к лицу с чужим табунщиком.
— Сматывайся! — орет он. — Твой табун вчера ночью сделал потраву! Ваш председатель штраф заплатит! Пока не заплатит, не верну табун!
— Мой табун здесь первую ночь! — надрываюсь я.
— Щенок! Болтать еще с тобой!
— Оставь в покое моих коней!
— А этого не хочешь?!
