Первый дом Найдана-хурчи. Он, как обычно, был набит детишками. Старик рассказывал им сказки. Он нисколько не удивился нашему приходу, подумал, что и мы к нему — тоже за сказками.
Агитация — дело тонкое, нельзя же с порога — и сразу агитировать. Мы с Мунко долго мялись, и старик ждал, когда мы попросим его спеть. Наконец он спросил нас: как нам понравилась его последняя песня, которую он исполнял в клубе? И мы разговорились…
Я лучше умею запоминать новые стихи, из книжек, а вот Мунко знает почти всего Абай-Гэсэр Хана, бурятский эпос. Когда-нибудь он тоже станет сказителем. Только вот он заикается…
— Баабай, мы к вам по другому вопросу…
И Найдан-хурчи выслушал нас.
— Хурла — мошенница! — сказал он. — Давно пора вывести ее на чистую воду.
Вот ведь старый, а сознательный. И в бога не верит. Мы ушли ободренные: если так и дальше пойдет, то обоон завтра сорвется.
По дороге мы решили заглянуть в дом кузнеца Гармы. Мы очень рассчитывали на его помощь.
Напялив на нос очки, кузнец сшивал ремни при свете керосиновой лампы.
— Прощаюсь с железом, ребятки, руки болят. За кожу берусь, шорничаю. Весной лошадей запрячь не во что.
И Гарма стал объяснять нам: вот мужской узел, вот женский, простая завязка, тоонто…
— Нам один узелок не завязать, а развязать надо, — произнес Мунко.
Ловок Мунко, завидую: умеет разговор повернуть в нужную сторону!
Кузнецу не надо было долго объяснять, в чем дело.
— Этот узел крепко стянут. Боюсь, что не развяжете, рубить придется, — сказал он. — Нужное дело затеяли. Я поговорю со стариками. Боюсь, вам одним не справиться. Тут надо всем умом пораскинуть.
— Куда теперь? — спросил я Мунко, когда мы вышли на улицу.
Мунко вздохнул:
— К нам. Мой старик — узелок еще тот. Это тебе не Найдан-хурчи и не кузнец Гарма.
Хотя Мунко и назвал своего отца стариком, но тому лет сорок, не больше. Из-за своей хромоты он не попал на фронт, работал чабаном. Его отара страдала от волков, но когда мы с Мунко привезли убитого волка, он один не похвалил нас, сказал: «Всякая тварь жить хочет. Не вы эту жизнь дали, не вам и отбирать».
Когда мы вошли, он работал над седлом с латунными стременами. Своего коня у отца Мунко не было, все заказы на седла для колхозных коней проходили через меня. Седло могло готовиться только для Черногривого — святого коня. Узелок…
Что и говорить, агитации у нас не получилось. Мунко попросту поругался с ним.
— Вы желторотые, м-м-молодые еще, не з-з-знаете, что такое настоящий обоон, а беретесь агитировать против него.
Они оба одинаково заикались.
— М-молодые, н-но не отсталые!
— Н-не лезьте в дела старших!
— Пы-пы-плохие дела. Об-обман!
— Н-не в-вам судить! М-мало п-пожили!
— М-много п-пожили, да н-не поумнели!
Смех и грех, а не агитация!
Наконец отец Мунко выгнал нас обоих на улицу.
В ночной темноте лежит печальный наш улус: вдоль изгородей намело огромные сугробы. Тускло светятся замерзшие окна. Не в каждой избе горят керосиновые лампы. Керосин сейчас на вес золота, кое-кто жжет сальные свечи, а кто просто спит. Раньше каждый хозяин радовался гостю, ставил чай, угощал. Какие уж теперь угощения — в любом доме голодно, муки в обрез, нет настоящего кирпичного чая, без которого не может жить бурят. И гости мы не очень желанные, особенно в тех домах, над которыми висят белые флажки — кони, парящие в воздухе.
Подошли к дому Галдана; хозяин погиб на фронте, сын пропал без вести, а старуха недавно умерла. Крыльцо засыпано снегом, на дверях замок. Совсем стало грустно.
Идем по пустынным улочкам. Молчим.
— Смотри-ка, — говорит Мунко. — У знахарки свет. Может, наши еще у нее?
— Пойдем, — говорю я, — в окно заглянем.
К окну подошел я один, подтянулся, заглянул и увидел Зину. Она лежала на длинном ящике, укрытая до подбородка старым одеялом. Голова завязана, лицо опавшее — больна. Хурла рядом, смотрит в стакан, бормочет. Гадает. Зине?
— Н-ну что? — спрашивает Мунко.
— Ничего интересного, — говорю я, отходя от окна. — Наших нет.
Мунко сплевывает на снег. Вот и вся наша агитация. Хурла не пустила учительницу в дом.
— Батожаб, — говорит Мунко, — может, она в самом деле…
— Что, мне теперь тебя агитировать?
— Она сказала, что Заята-ахая возьмут скоро в армию, — взяли! Сказала, что Дондока Пордиева скоро ранят, — через несколько дней пришло письмо из госпиталя. А Сандака Санданова убьет… Откуда она все это могла знать?..
— Если Хурлу уволить с должности почтальона, она сразу перестанет быть всевидящей…
На засыпанной снегом улице послышались голоса. Две темные фигуры — одна большая, другая поменьше — приближались к нам. Кажется, голос Сэрэн-Дулмы. Она работала на току, возвращается домой. Но с кем?
— Разве так можно по-свински? — говорит она. — В такой мороз! Не наткнись я — утром бы мертвым нашли!
— Куда ты? Куда меня ведешь? — мужской пьяный голос.
Бригадир Ендон!
— Домой, куда же еще?
— К себе?
— Еще чего? Вы и трезвый мне на дух не нужны.
— Хочу к тебе!
— Смотрите — брошу! Уснете в сугробе!
— Не хочу идти к себе! Жизни нет! Съела проклятая!
— Кто?
— Пила железная! Сбегу! Тошно!
— Руководитель! С собственной женой не можешь справиться!
