И сегодня, как обычно, поднялась чуть свет. Успела уже завтрак приготовить до того, как будильник зазвенел. Раскраснелась в домашних хлопотах. В желтом ситцевом платье, мягких тапочках, с полотенцем на плече держит в руках таз с водой, зовет сына:
— Бабжа-а! Иди умываться скорей!
Толстенький, с жесткими черными волосами, Бабжа никак не может натянуть майку.
— Я чистый.
— А посмотри-ка на себя в зеркало.
Вздохнув, малыш наклоняется над тазом.
— Ну, мойся, — мать льет ему на шею воду из ковша.
— Холодная! — взвизгивает Бабжа.
— Ничего-о, закаляйся. Ты же мужчина! — смеется Лидия Васильевна и намыливает ему лицо, уши.
— Ой, в глаза! Щиплет! — вопит мальчишка, трясет головой, разбрызгивая пену.
С грехом пополам Бабжа умыт, одет и накормлен.
— Ну вот, можешь отправляться. Нравится тебе в яслях?
— Сначала нравилось, а теперь нет.
— Почему?
— Плохо там..
— Вот так так!..
Полгода потратила Лидия Васильевна, чтобы сделать доброе дело, и вдруг собственный сын такое говорит!
— Почему же плохо?
— Да-а! Руки мыть заставляют. Кашу каждый день дают. И еще днем спать велят….
Успокоенная, Лидия Васильевна смеется:
— А ты как бы хотел? Порядки соблюдать надо.
Бабжа заглядывает в спальню.
— Папа еще спит?! Я его сейчас разбужу.
Еле удается остановить его:
— Он поздно с работы пришел. Пусть отдохнет. А ты иди. Посмотри-ка в окно: Балма и Дугарма уже пошли.
— И я с ними! — Бабжа срывается с места.
Лидия Васильевна глядит ему вслед. Из спальни слышится голос мужа…
Без малого два десятка лет прожили они с Шойдоком. Хорошо прожили, ничего не скажешь. И в колхозе Шойдока ценили. А когда бригадиром стал, словно подменили его. Работает, как бы это получше сказать, неважно, а хочет, чтобы его бригада считалась передовой. Всякими правдами и неправдами добивается этого. Дома теперь у них постоянные стычки и на людях тоже. К Лидии Васильевне придирается: «Хоть ты и парторг, а ничего не понимаешь. Раз ты мне жена, почему не поддерживаешь? Правду говорят: у бабы волос длинный, а ум короткий…»
Это бы все ничего. Попивать стал Шойдок. Крепко. И домой поздно возвращается. Вчера почти под утро заявился. На ногах не стоял. Начал всякую чепуху городить. Прямо одетый на диван свалился, уснул.
— Лида! Нет чего-нибудь… опохмелиться?
— Нет ничего. Спи!
«Надо с ним как следует поговорить», — думает Лидия Васильевна. Время еще позволяет, и она принимается за уборку. Быстро подтерла пол, смахнула пыль, вытряхнула из большой раковины-пепельницы окурки, поправила кружевную скатерть на столе, привела в порядок книги на этажерке.
К некоторым людям, занимающим большие должности, домой ходить не любят. Сюда же приходят запросто. Вот и сейчас, несмотря на ранний час, возле дома остановилась машина, простучали шаги на крыльце, отворилась дверь.
— Мэндэ амар, Лидия Васильевна!
— Оюна? Мэндэ-э! Давно я тебя не видела.
— Бригадир дома?
— Дома… Что-то захворал он. Лежит… — Лидии Васильевне стыдно говорить правду, и она опускает глаза.
— Что с ним?
— Температура… В общем, сам виноват… Выздоровеет, — сердито говорит парторг.
— Во-от как…
— Ну, чего ты стоишь? Раздевайся.
— Некогда, тетя Лида.
Почти насильно хозяйка снимает с нее шубу, любуется ее зеленым платьем.
— Сама шила?
— Ага. Кто же еще…
— Конечно. Чего я спрашиваю, — смеется Лидия Васильевна и вертит перед собою девушку. — Очень тебе идет… И модное. Ты посиди. Я сейчас.
Она скрывается на кухню, несет оттуда на подносе чайник, чашки, оладьи, сушеные пенки — урму, варенье.
— Что вы, что вы! Мне правда некогда.
— Сиди!.. Что ты говоришь? Нельзя от чая отказываться.
Чтобы не обидеть хозяйку, Оюна берет чашку.
— Варенье клади. Смородиновое. Сама варила. Вкусно?
— Ага.
Маленькими торопливыми глотками Оюна отхлебывает чай и косится на дверь, за которой временами слышится кряхтенье бригадира. Девушка смущена. Ей неловко оттого, что она пришла сюда. Правда, Лидия Васильевна так сердечно встретила ее, за стол усадила, а в душе-то, наверное, все равно простить ей не может, как и Цынгуев… Не поднимая глаз, Оюна говорит:
— Я очень переживаю… Подвела вас всех. Вы меня извините, тетя Лида. Но я не могла…
— Конечно, мне неприятно, — лицо Лидии Васильевны серьезно, — что я раньше не разобралась… Ты, девочка, правильно поступила, молодец.
— Правда, тетя Лида?
— Конечно. Поспешили мы. Тут и моя вина…
— Мы все равно добьемся! — глаза Оюны заблестели.
— Верю, верю. И не сомневайся — поможем. Я с Булатом говорила насчет шефства.
На щеках Оюны загорается румянец.
— Шефство, конечно, хорошее дело. Но мы в своей отаре сами справимся…
Она так горячо протестует, что Лидия Васильевна без труда догадывается о причине возражений и спешит переменить тему:
— Что нового у вас в степи?
— Нового?.. Я с Шойдоком Цынгуевичем посоветоваться хотела. Раз он болеет, вам скажу. Посмотрела я на овец Дондока, прямо жалко их — худые, еле ходят. Балмацу с ними замучилась. Может, взять мне ее отару?
— Ой, хорошо ты придумала! Вот так и надо помогать друг другу.
— Боюсь я… У меня самой опыта мало. Как, справлюсь?
— Справишься! Сокто-ахай тебя одну не оставит.
