Перед встречей мы прочитали всем курсом очерк Елены Кононенко «Эгоисты». Журналистка раскрыла нам технологию его создания. Рождается очерк не так-то вдруг, рассказывала Кононенко, он вынашивается годами. Надо приучить себя записывать в блокнот впечатления дня, высказывания людей, с которыми встречались, отдельные факты. Записывать, хотя эти факты и наблюдения не кажутся сегодня злободневными. Потом, может через годы, судьба сведет вас с собеседником, который чем-то напомнит вам прежние встречи. Вы начинаете сравнивать, сопоставлять. Между прошлым и настоящим есть логическая связь. Факт повторился. Значит, он не случайный. Появляется желание взяться за перо, чтобы поделиться своими выстраданными мыслями с людьми.
Елена Кононенко советовала учиться наблюдать, примечать детали. Без этого нельзя создать ни яркого образа, ни картины.
Вечером встретился с Верой. Рассказал ей обо всем, что слышал от Кононенко.
— Давай попробуем понаблюдать, — предложила Вера.
— Давай. Вот идет нам навстречу старик. Чем он отличается от других?
— В белом кителе.
— В правой руке трость.
— Ноги почти не поднимает, шаркает штиблетами.
Старик свернул в аллею.
— Ничего в этом старике нет приметного, — разочарованно заключила Вера. Таких, как он, в белом кителе, с тросточкой, в штиблетах, тысячи.
— Может, мы плохо наблюдали, Вера? Давай нагоним старикана и понаблюдаем еще.
Старик сидел на лавочке, положив кисти рук на трость.
Мы уселись напротив, смотрели украдкой. Вера ни с того ни с сего встала и повелительно шепнула:
— Пошли!
— Я же не нашел еще нужной детали!
— А я ее нашла!
— Неужели?
— Я этого старика найду хоть среди тысячной толпы.
— Ну а какая примета?
— Нос!
— А ведь верно! Он у него — как еловая шишка, весь в коричневых чешуйках.
— Вот именно в чешуйках! Как твой — весь в веснушках!
В гости приехал Павлик Попов, мой милый школьный товарищ. Павлик повзрослел. Резко очертился плоский подбородок. Глаза горят как светлячки, так и зазывают к себе, особенно девчонок.
После лекций бродили мы по городу. Оттого, что рядом друг, огни, площади и бульвары выглядели ярко, празднично.
Робко спрашиваю:
— Павлушка, нос у меня на еловую шишку не похож?
— С чего ты взял? Нос как нос.
— А я почти всю ночь не спал, ощупывал свой нос.
— Нашел занятие!
— Найдешь, если жизнь заставит!
— Не темни, друг. Не пойму я сегодня тебя.
— Мне Вера на днях сказала: мол, нос мой — что еловая шишка, весь в веснушках.
— Значит, Веру завел? И молчишь! Нехорошо. Но для огорчения причин нет. — Немного спустя заключил: — Плохо еще девчат ты знаешь. Они, если влопаются, могут сказать и похлеще! Так что успокойся. Все у тебя на месте.
Судьба разбросала нас с Павликом в разные концы, А дружба, видно, не остыла.
Павлик рассказывает о себе:
— Живу, как ты знаешь, в Смоленске. Работаю техником-строителем. Строим промышленные сооружения, жилье. Приходится и мосты железнодорожные возводить. Рад, что вместе с интересной работой есть дело и для души. Все вечера — в клубе, на репетициях ансамбля народных инструментов. Выступал с сольными номерами по радио. Сейчас проездом из Ленинграда. Там мы выступали вместе с Государственной капеллой.
Слушаю Павлика и никак не могу понять, что же в нем главное? Как ему удается легко, запросто сходиться с людьми? Видно, любят его за неистощимый оптимизм. За то, что все горит, ладится у него в руках. Не успел познакомить Павлика с друзьями по комнате, а он уже с предложением:
— Может, сфотографируемся?
— Неплохо бы!
— Рассаживайтесь поближе к свету!
— Сначала жильцов комнаты! Условились?
Улыбаются в объектив Володя, Миша, Халид.
— А теперь все.
Сидят обнявшись осетины Хутинаев и Кулаев, чеченец Вагутлев, мариец Павлик Петров, чуваш Саша Вишняков.
А у Павлика новое предложение:
— Балалайку нельзя у соседей раздобыть?
— Один миг.
Поет, пляшет комната, будто собралась здесь и нашла общий язык наша большая многоликая советская семья!
Павлик вернул меня мысленно в Няндому. Пробую писать очерк. Переворошил в памяти все значительное. Хочется показать, что есть героическое и в самых обычных буднях.
…Дежурный по станции вручил машинисту жезл. Прозвучал свисток кондуктора, но состав не трогался. Из будки паровоза выглянул машинист и встревоженно заявил:
— Не могу ехать. Провалилось несколько колосников в топке.
Затрещали станционные телефоны. Встревожились и диспетчер, и дежурный по станции, и начальник паровозного депо. По проводам неслось:
— Подавайте немедленно паровоз под состав!
— Запасного паровоза нет!
— Какой же выход?
— Отменить маршрут.
— Это же скандал! Опять новая пробка! Не расхлебаешься и за несколько суток. Объясняйся потом у прокурора!
— Попробуем исправить повреждение на месте.
— Действуйте!
Посылали к составу одну, другую бригаду слесарей. Люди разводили руками, давая понять, что нет охотников лезть на рожон, на верную гибель.
В горячке не заметили, как в будку паровоза поднялся парень в брезентовом комбинезоне, в кепке и затемненных очках, в которых обычно работают электросварщики.
Парень заглянул в шуровочное отверстие топки. Там бушевал огонь. Розово-синие языки тянулись в дымогарные трубы.
