…Литературный воришка кого-то все же разжалобил. Он отделался выговором.
Миша Дорофеев и Валя Канатьев нанесли мне ответный «визит». Вид у обоих был встревоженный.
— Какая беда стряслась? — насторожился я.
— Пройдемся, поговорить надо.
Уселись в скверике нашего института.
— Видел последние номера «Литературного современника»? — спросил Миша.
— Не привелось.
— Ты многое потерял. Там напечатаны главы первой книги «Пугачева».
Миша вытащил из портфеля несколько номеров журнала и протянул их мне.
— Почитай, — сказал он. — Одно наслаждение. Какой язык! Какие образы! Не верится, что такое чудо может сотворить простой смертный.
— Спасибо, Миша, сегодня же начну читать. Такая радость, а вы чем-то расстроены.
— Расстроены! Не то слово. Хочется морду критикам бить.
— Каким критикам?
— Вот полюбуйся, — сказал Миша, протягивая мне вырезку из газеты.
Пробежал заголовок: «По проторенной дорожке Иловайских».
— Читай, мы с Валей помолчим.
«Суррогат подлинно художественного произведения… построен по рецептуре «пошляка Салиаса на анекдотах…», квасной патриотизм… шовинизм…»
— Откуда эта вырезка, Миша?
— Представь себе, из центральной газеты. Номер за семнадцатое июня. А вот еще одна статейка. Какой-то К. Миронов разносит «Пугачева» в «Литературной газете», напечатал мерзкую статейку «Об исторических и псевдоисторических романах».
— Как все это понять, друзья? — недоумевал я. — Ведь Вячеслав Яковлевич рассказывал нам, как скрупулезно изучает события восемнадцатого века.
— Я тоже толком ничего не пойму, — признался Валя. — Лев Рудольфович костит тех критиков на чем свет стоит. Рассказывал, что Вячеслав Яковлевич страшно расстроен.
— Как помочь-то, ребята?
— Мы плохие помощники, — вздохнул Миша. — Коган сказал, что будто бы в Ленгосиздате по этому поводу должны собраться видные историки.
— Вот бы побывать на этом совещании!
— Лев Рудольфович сказал, что совещание рабочее, нас туда не пустят. Он пообещал рассказать о сути дела.
— Не забудете сообщить мне о новостях?
— Не сомневайся!
Журнальной публикацией «Пугачева» я был восхищен. Полностью разделял мнение Миши и Вали о книге. А слова газетных критиков казались мне ядом, который может отравить Вячеслава Яковлевича. Большой русский писатель после той первой встречи на занятии литературного кружка стал для меня совсем близким, родным.
Друзья не давали о себе знать. Поехал в Комвуз, чтобы вернуть журналы с «Пугачевым» Мише.
— А мы, Юджин, к тебе только что собрались, — обрадовался Валя Канатьев.
— Ну?
— Совещание состоялось! Были на том совещании академик Тарле, профессор Предтеченский и многие другие светила. Тарле, как рассказывал Лев Рудольфович, признал концепцию Вячеслава Яковлевича правильной. Он даже пошутил, как бы Вячеслав Яковлевич не отбил хлеб у историков! Настолько верны исторические факты в повествовании Шишкова!
— Ну а как же с критикой?
— Время свое скажет — так рассуждает Лев Рудольфович.
— Скорее бы все прояснилось. Сердце болит за Шишкова. А мне как будущему газетчику стыдно за людей, которые с низменными целями могут использовать газетный лист. Не может же быть такого в наше советское время!
— Стыдно не только тебе, журналисту, стыдно и нам, — вставил Миша. — Мы еще с пионерского возраста привыкли верить печатному слову.
Как-то вечером меня вызвали к вахтеру. Шел и думал: «Что еще стряслось? Кому и зачем я понадобился?» На тумбочке у вахтера лежала телефонная трубка.
— Юджин, родной! — клокотало в мембране. — «Литературную газету» сегодня не смотрел?
— Нет, не читал, Валя.
— Дуй в библиотеку, посмотри передовую. Есть радостная весточка.
— Какая, Валя?
— Прочти, прочти быстрее, порадуешься вместе с нами.
В газете было написано, что статьи Малахова (он же Миронов) о «Пугачеве» несостоятельны и носят клеветнический характер, что, введя в заблуждение редакции газет, критик намеренно пытался опорочить патриотический роман.
«Как это хорошо, что газета исправила ошибку! Снят навет. Защищено доброе имя писателя! — подумал я. — Наша профессия святая, не позволено нам кривить душой, а тем более — клеветать!»
Что такое комсорг, мне известно по учебе в ФЗУ и по работе в депо. Надо отвечать не только за себя, но и за людей. Надо знать, чем дышит каждый, вовремя помочь, ободрить.
Надвинулись экзамены по политической экономии. Ребята ходят пришибленные. Гера Захаров, мой сосед по койке в общежитии, расхаживая по комнате, шепчет:
— Стоимость. Конкретный и абстрактный труд. Всеобщий эквивалент. Прибавочная стоимость.
Гера морщится, как от зубной боли, досадует: «Ну ни бум-бум».
— Поменьше бы спал на лекциях, — ворчит Гриша Некрашевич.
— Пореже бы являлся утром с гулянок, — вставляет Коля Пхакадзе.
Геру точно подстегнули. Он ринулся в наступление:
