Поставив Колю на ноги, мы разбежались кто куда. Заправляя растрепавшуюся форму, Коля презрительно растянул:
— Мальчишки!
— Удивил! — отпарировал Гера. — Америку открыл! Конечно мальчишки. А то еще кто? Ты же, Коля, уже не мальчишка.
— А я что, по-твоему, баба? — обиделся Коля.
— Фью! — свистнул Гера. — Узнаю друга! Прежний: ершистый и задиристый! Не дуйся! Не собираемся обижать. Ты теперь, Коля, муж, воин. Ты — настоящий мужчина!
Расспрашивать Колю о боевых делах было неудобно. Будет лучше, если разговорится сам. Гера все же не вытерпел, спросил:
— Ну как там, на войне-то, было?
— На войне как на войне, — неохотно отозвался Коля, — она везде была: и на земле, и в снегу, и на льду, и под водой, и на соснах, и в воздухе, и черт знает еще где!
— А ты поподробнее, поконкретнее, — просил Гера.
— Читай газеты, там все сказано, — отрубил Коля.
Но свои, выстраданные на войне мысли он все же высказал чуть позже, когда, казалось, что и повода для такого разговора не было.
Филолог прочитал нам рассказ неизвестного автора и предложил, чтобы мы дома сделали пересказ.
Вечером в общежитии Гера, записывая фразу за фразой, шептал:
«Было это в Моравии, в начале девятнадцатого века. Русский полк расквартировался в глухом селе. Солдатам был оглашен строгий приказ: не допускать даже малейших конфликтов с местным населением.
И все же утром поднялся скандал. Одна хозяйка, вцепившись в солдата, кричала, что он украл ее кур. Солдат, которого звали Егорушкой, крестился и божился, но женщина не унималась. В этот момент на улице появился командующий и его свита. Генерал грузно сидел в седле, на его плечах всеми цветами радуги отливали эполеты. Женщина, позабыв про Егорушку, выбежала на улицу и встала на колени перед лошадью генерала. Она молила его сиятельство защитить ее и наказать грабителя.
Солдат стоял на пороге дома, вытянувшись в струнку. Генерал заплывшими глазами смерил солдата, потребовал ответа.
Егор не мог выдавить ни слова. На его лице не было кровинки. На губах застыло подобие улыбки.
Генерал приказал повесить Егора.
Солдата повели на казнь. Егорушка шептал, что, видит бог, он не виноват.
Когда на шею солдата набросили петлю, он обмяк. Поцеловав крест, посветлел и высказал последнее желание. Он говорил, что кару принимает, но не уносит с собой зла. Он прощал ту женщину, сделавшую навет. Просил передать, чтобы она не казнила себя, не убивалась.
Солдата вздернули. Поручик молился и плакал. Не стыдясь своих слез, он гордился Егорушкой, Егорушкой-праведником».
— Все! Разделался с заданием! Сделал пересказ! — радовался Гера, потирая руки.
— Нашел чем хвастаться, — оборвал его Коля Пхакадзе.
— А почему бы и нет?
— Я этим пересказом и не собираюсь заниматься. Это — во-первых. А во-вторых, многое из того, что ты слышал на уроке, у тебя в одно ухо влетело, а из другого — вылетело.
— Не сказал бы! Память у меня шустрая. Я на ней только и выезжаю.
— Вот именно шустрая. Тебе бы только схватить в общем и целом. А детали?
— Какие еще детали?
— Забыл, что хозяйка-то нашла своих кур. Нашла, да поздно. Солдата на тот свет отправили. Выходит, что болваны командовали Егорушкой! Я знаю, что такое приказ. Его положено выполнять. Но прежде чем отдавать — не мешает все взвесить: и «за», и «против».
— Признаюсь, Коля, мне и в голову не приходило, чтобы рассмотреть данный рассказ с точки зрения стратегии и тактики. Я в этих науках не силен. Но задание-то филолога надо выполнять. Как ты думаешь?
— Задание — тоже приказ. Но в данном случае глупый. Даже больше — опасный, как снаряд или мина.
— Скажешь тоже! По-моему, очень миленький эпизод. В конце даже слезу прошибает.
