– Говорят, тебя ранили в жопу? Ложись!
И тут такие пошли комментарии…
Вишневский дружил с Кулешовым. Как-то сидят они вместе. А к Кулешову только что членом Военного совета вместо Зубова был назначен Зубков. Вишневский обращается к Кулешову:
– Павел, кого к тебе назначили вместо Зубова?
– Зубкова.
– Ну, ты, Павел, измельчал…
В январе, когда мы прорывали блокаду, Кулешов был у меня на наблюдательном пункте на высотке. Стали уходить на обратный скат. Траншея – по голень. Как шарахнет мина! Комиссару оторвало мочку уха. Мне ударило комом мерзлой земли по виску. Синячище был! А Кулешову – осколок в живот. Я его в охапку, привез в госпиталь к Вишневскому.
Палатка. В ней плюс тридцать: в четырех углах печки из железных бочек.
Спрашиваю у Вишневского:
– Уезжать?
– Подожди, всякое может быть. Посмотришь, как мы оперируем. Сейчас взрежем.
Этого «взрежем» я не стерпел, хотя видел всякое. Вывалился наружу.
– Ну, и ступай, дурак, на мороз, – услышал вдогонку.
Я простоял на морозе с двенадцати ночи до семи утра. Замерз жутко, хоть и был в инкубаторных штанах и в шубе. В семь утра выходит Вишневский. Лысый, весь в поту, в расстегнутом халате.
– Я твоему начальнику вырезал кусок кишки и вставил кусок водопроводной. А ты что стоишь?
– Вы же сами мне сказали не уходить.
– Дурак, ты ж весь синий. Пойдем к начальнику госпиталя.
Пришли.
– Налейте этому синему стакан спирту.
Я выпил. Он тоже. Потом еще раз. Вижу – надо уносить ноги…
В марте 43-го мы опять пытались брать Синявино. Оно стояло на горе. Мы забирались на гору, но нас сбивали.
Я тогда встретил Жукова и говорил с ним. Дело было так.
Меня вызвал Кулешов. Вхожу в дом. Полумрак. Над столом аккумуляторная лампочка. Полно генералов. Кулешов сказал мне:
– Завтра будешь стрелять по Синявину, прикрывать пехоту.
Мне задача не понравилась. Я понимал, что понесу большие потери. Немцы на горе, я на открытой позиции, сильно побьют. Стал крутить носом. Но тут Кулешов на меня накричал. Взнервился, чего с ним никогда не бывало. Резко приказал исполнять.
– Есть! – отвечаю, и к выходу.
Сбоку на венском диванчике сидят два генерала. Один меня окликнул:
– Капитан, вернитесь.
Я повернулся. Он был в метре от меня. Я увидел пять звезд в петлице – полный генерал. Жуков.
Спрашивает:
– Сколько у вас людей?
– Триста человек.
– Вы давно воюете?
– С сорок первого.
– Значит, вы человек опытный. Сколько погибнет пехоты, если вы не будете стрелять?
– Пара тысяч, если они будут лезть в эту горку.
– Арифметика вам понятна?
– Слушаюсь, товарищ генерал.
– Счастливого пути.
Я вышел – бух в машину и поехал. Дорогой соображаю: выдвинутые машины все равно погибнут, надо спасать людей – стрелять с выносных пультов.
Мы выдвинулись ночью и стреляли на рассвете. Я сидел в ровике неподалеку. От реактивных струй меня всего залепило торфом: лицо, глаза… Отстрелялись. Немецкая батарея, блиндированная на горе, расстреляла нас прямой наводкой. Все двенадцать машин сгорели. Но было только двое раненых: одному оторвало палец, другому попало в мякоть ноги. На что уж Кулешов вежливый человек, а, когда я ему доложил о потерях, сказал:
– Врешь!
Очень жалко было машин. Американские «интернационалы», очень крепкие, прекрасные машины. Я больше таких не имел. Уже к вечеру мы получили «студебеккеры».
Тогда Жуков приезжал вместе с Ворошиловым как представители Ставки. Я встречался и с Ворошиловым. Мой дивизион вышел на огневые позиции к завтрашнему наступлению, на такую лысинку-полянку. Я смотрел место, велел вырубить какие-то кусты, а тут Ворошилов и подъезжает. Дивизион был одет очень хорошо, солдаты в шубах, поэтому он обратил внимание. Долго со мной беседовал, но разговор совершенно не запомнился, шел о вещах каких-то незначительных. Спросил бы о задачах, что нужно, но это его не интересовало.
Опять прорывали фронт. Я был напротив восьмого поселка. Немцы стояли там уже два года, построили два мощных дота. Мы умудрились выпустить тридцать шесть тысяч снарядов в первый день. Доты раздели до бетона. Они торчали, как два серых гриба, держали дивизию и не давали ей продвинуться ни на метр.
У нас были только 152-миллиметровые орудия. Пришлось подтягивать батарею двух 280-миллиметровых мортир. При каждой – расчет в восемнадцать человек. Снаряд – под подбородок, весом в триста килограммов. Его досылать в ствол надо банником впятером. Это была как раз моя специальность по училищу.
Мортиры уделали доты за два часа. Но и это наступление тоже было безрезультатным.
Это была последняя операция, когда дивизион выступал как отдельный. На фронте образовали две бригады по четыре дивизиона. Я сформировал еще один дивизион, выделив для него сержантов. Их у меня было с лишком. Техника – мура. С ней проблем не было.
