Карцером служила отдельная, под замком, комнатушка в нашем бараке. Из нее даже было слышно, как ребята разговаривают. Кто сидел в карцере, работал, как все, но не получал ужина, то-есть паек урезался чуть не в половину.
От этого я стал сильно слабеть физически. Десять вагонеток к обеду нагружаю с трудом, а к вечеру – как выжатая мочалка.
Утром ведут на работу – солнце восходит, ранняя весна. Думаешь: «Добраться бы до первого клочка родной земли – и там умереть. А тут – помрешь, завернут в красную бумагу – никто и не узнает».
Прожив и трудно, и счастливо еще долгих пятьдесят пять лет, Виктор умер 6-го мая 1998 года.
Тридцатого апреля мы с моей женой Музой привезли ему в Тверь сигнальный экземпляр этой книги. Виктор лежал, непостижимо бестелесный, как высохший скелет птицы. Я прочитал ему несколько страниц. Он остро вслушивался, повторяя про себя:
– Хорошо,… хорошо,… правильно…
Уточнил несколько деталей. Шептал:
– Хорошо, что приехали… Успели проститься…
Я говорил ненужные слова:
– Мы с тобой еще, Виктор,…
Он отвечал мне с интонациями педагога, претерпевающего безнадежную тупость, ученика:
– Игорь, ты не понимаешь… Я выхаркиваю остатки легких… Выплюну все – и умру…
Умиротворенно просветлел, когда его любимый внук Мишка показывал нам, как хорошо он читает.
Устал… Отдалился… Прощаясь, я пожал его руку. Вместо жесткого – как доской защемило – Викторова жима едва ощутил его родной отклик…
Хоронили Виктора как он сам выбрал. В Сельце, под Старицей, на берегу Волги. Рядом с женой Азой Петровной. Тоже учительницей. Бесконечно снисходительной, иронично всепрощающей.
Собрались родичи, пришла вся деревня.
Шумел весенний ветер в кладбищенских соснах. Искрилась и плавилась Волга. Громоздился вдали обрыв ее противоположного коренного берега. Шуршал янтарный песок, стекая струйками в могилу. Доносились беспечальные клики Викторовых внуков, Мишки и Олега, убежавших к Волге.
Когда открыли для прощанья крышку гроба, голова Виктора лежала на подушке повернутой в свой ястребиный профиль.
– Пусть смотрит на Волгу. Он сам так хотел, – сказал Владик Сумбатович Нерсесянц, Викторов зять, член Российской Академии по отделению государства и права.
Так его и похоронили.
За сим вернемся к Виктору, в его год 1944-й.
Приходит как-то к нам в карцер врач Володя, с переводчиком.
– Что, попался?
– Попался…
– Худо ваше дело, – и чуть смигнул глазом.
На другой день приходит он один, говорит:
– Для вас единственная возможность выбраться – покалечиться. Тогда я, быть может, смогу убедить коменданта перевести вас из этого лагеря.
Говорю Ивану:
– Надо калечиться.
– Нет, – отвечает, – У меня духу не хватает.
Я решил сунуть руку под вагонетку. Стал брать на работу полотенце, чтобы забинтоваться.
На собственном опыте я тут познал, что, когда слабеет тело, – слабеет и дух. С утра готов пихнуть пальцы под колеса, но тогда до конца работы изойдешь кровью. Надо давить последней вагонеткой. А к вечеру ослабел – и не можешь решиться.
День идет за днем. Совсем ослаб. «Гамму» поднять не могу. Десять вагонеток стал нагружать только к четырем часам. А пока не выполнишь норму, Вилли не нальет баланды.
И вот однажды стою без сил, упершись лбом в вагонетку. Вдруг меня бьют сапогом в зад.
