Василий Пачин еще дважды ходил ко столбу, его звали и звали, но теперь все эти вызовы казались ему ненужными, неинтересными. Что-то рвалось в нем на мелкие части. Душа холодела, хотя сердце не унималось. Хотелось драться…
Несколько раз выходил он на улицу, глядел на заметенную снегом загородку, слушал притихшие шибановские дома, собачью брехню и мычанье новорожденных колхозных телят на каком-то подворье. А бывать ли еще в этих домах? Все газеты сулят войну.
Метет по Шибанихе снег, метет без сна и без устали. Палашка ушла домой, велела приходить ночевать к ним, поскольку брата Павла дома нет.
«Нет… Где брат? Ведь мужики, когда ехал с ними, говорили, что Павел уехал домой раньше их…»
Тревожная мысль о брате была заглушена пляской Мити Куземкина. Вместе ходили когда-то в школу, во вторую ступень. Митя плясал на беседе, а Володя Зырин играл. Играл и морщился, отворачивался, сидя на коленях Агнейки Брусковой.
— Ты чево все вертишься-то, Володя? — кричала Агнейка сквозь голос гармони и шум беседы.
— Надо было овса высушить мешка два, — скороговоркой сказал Володя. — Изопихали сейчас бы, а потом бы и в муку истолкли!
Да, Митя худо плясал, словно «опихал» ногами сухое зерно. Зырин старался, подыгрывал, но Митины ноги толкли грузно, да все чего-то не в лад с игрой. Митя как раз вызывал на перепляс Акимка Дымова и спел что-то про «супостатов». Не разобрал Василий, что спел пляшущий председатель, но понял, что спето было что-то обидное для Ольховицы, а тут показалось еще, что костюм на Мите какой-то совсем знакомый. Ну, и верно! Костюм знакомый…
Володя Зырин заиграл по-новому, звонче и четче, когда Акимко вышел на смену Куземкину, который стоял, покачиваясь, глядя в ноги Дымову. А Дымов плясал складно! Хорошо отстукивал Дымов, хорошо и частушки пел, только зачем он все еще ходит гулять в Шибаниху? Неужели еще не забыл Веру — бывшую свою сударушку, нынешнюю жену Павла? Нет, не кончится это добром, ежели так. Митя качался в своем новом костюме, глядел в ноги Ольховскому плясуну.
Акимко Дымов с дробью прошелся по кругу, притопнул перед Куземкиным, остановился и спел частушку:
Митя стоял, пока Дымов свое доплясывал, и ушел к дверям. Зырин прикрыл игру. Дымов, утираясь носовым платком, сел на колени к залесенским девкам.
— А ну, выйдем на пару слов! — произнес вновь появившийся на кругу Митя Куземкин и уже направился было в сени, но Дымов насмешливо отказался:
— С пылу да на мороз, для здоровья вред.
Председатель скрипнул зубами, но драки не было. Ему пришлось уступить, хотя шибановцы то и дело ходили из избы да на улицу.
Палашка, почуяв неладное, пришла с дому и увела матроса. Дымова увел ночевать Володя Зырин. Митю прибрали к рукам шибановские девицы. Хоть и разведенный, а все-таки холостяк.
Что было теперь в душе у матроса Василия Пачина? Смятение, и дым…
— Божат, а божат? — позвал он Евграфа Миронова, когда пришли с беседы. — Запряги мне лошадь!
Евграф поспешно слез с печи:
— Лошадь, Василей Данилович, надо спрашивать у Мити Куземкина. Хомут и сани тож у ево! Ночуй, завтра поедут с маслом, дак свезут.
— Не в Ольховицу!
— А куды?
— Надо бы поискать Пашку.
— Где его ночью будешь искать? — пробудилась за шкапом тетка. Она вышла в одной рубахе. — Утро-то вечера мудренее, ложись-ко спать.
— Пойду, божатка, пешком. Валенки только дайте.
Нет, знал Евграф пачинскую породу! Хорошо знал. Что задумают, обратно не своротить. Потому и начал без лишних слов собираться:
— Погоди! Запрягу без Митькина позволенья. Куды поедешь?
— К мельникам! Отец говорил, что брат ищет новые жернова.
Евграф вышел из дому. Палашка с матерью, притихшие, сидели на лавке. Вторые петухи давно пропели.
— Хоть бы простокиши бы похлебал! — сказала тетка, но матрос Василий Пачин не стал хлебать теткину простоквашу. Он даже не стал переобуваться в Евграфовы валенки, схватил только тулуп и выскочил во двор, когда за окном послышался скрип розвальней. Он выбежал, бросил тулуп в повозку, завернулся в него, и Евграф едва успел кинуть в руки вожжи.
— Гляди в оба, не заблудись! — напутствовал Евграф. — А то, вишь, опять заметает. Ищи отворотку по вехам…
Повозка скрылась в ночи. Евграф махнул рукой.
