— Счас самовар поставим! У меня ни матки, ни жонки дома нет, вишь, сам зыбку качаю. Петруха? Где у меня Петруха? Людмила, сходи за рыжиками!
— Товарищ Нечаев, — Куземкин отошел обратно к дверям. — Выйдем на пару слов!
— Я, Димитрей, в своем дому, и мне ходить некуды. А ты снимай пинжак да садись за стол!
«Добром не кончится, уходить надо», — подумал Куземкин, но почему-то снял верхний пиджак и повесил на гвоздь.
Нечаев уже разливал по стопкам. Людка принесла из кути свежей закуски и вторую бутылку. Но когда она унесла со стола самовар, чтобы налить воды, Павел Рогов встал и через стол взял Куземкина за грудки. Одной рукой жгутом скрутил Рогов Митькин костюм, скрутил вместе с бумазейной рубахой и произнес:
— Садись, фартушка, на мое место! Извини, Иван да Людмила…
Иван Нечаев и Володя Зырин ничего не успели сказать. Павел отпустил Митькин костюм, вышел из-за стола и сдернул шубу с гвоздя. Как выходил из нечаевской зимовки, он не запомнил. Не осталось в его памяти и то, о чем говорил он на улице с Киндей Судейкиным, куда и кто бегал для них за вином. Вроде сам Киндя пол-литра выставил, от чего понеслась, завертелась в глазах и быль и небыль. Киндя, сидя на табуретке, шпарил на балалайке:
… Кто и куда таскал по деревне лестницы? Про кого поет Киндя Судейкин?
Двоилась рама в окне. Звенела в руках Кинди суматошная балалайка. Не в лад балалайке орал под печкой петух. И плыли, плыли перед глазами коричневые Киндины потолочины. Или проходили перед Павлом широкие мельничные крылья? То мелькала в глазах пустая корзина, летящая в снег, то вдруг мерин Карько махался, бил по щекам черным своим хвостом…
Павел слышал, как жена трясла его за голову, прикладывала ко лбу мокрое полотенце.
— Паша, Паша, пробудись-ко. Пойдем домой, не вались! Очнись, ради Христа…
— Пойдем… Где это я? — Павел открыл глаза. Начал трезветь.
Девчонки в избе играли в прятки. Киндя храпел на лежанке в обнимку со своей балалайкой. Голова у Павла раскалывалась от боли. Неужто от вина она так болит? Нет, не от одного вина, видно, и угорел где-то. У кого угорел? И то сказать, никогда так много не пил вина… Стыд! Хорошо, что на улице ни живой души. Но ведь из окошек-то все равно видно, как тащится по деревне похмельный мужик, волокется под руку с беременной бабой.
Павел на ходу хватает снег, чтобы потереть виски, остатки зобает. Вера еле его удерживает:
— Ой, Господи! Болит нога-то? Вот и ладно, Пашенька, ежели не болит… Ты не ступай на лапку-то, на пятку ступай…
Он долго плелся с ней по деревне, еле поднялся на роговское крыльцо. В избе он сел на скамью у лежанки. Вера снимала с него валенки. Он, обессиленный, заплакал, уткнулся лбом в тугой теплый Верин живот.
За столом брат Алешка играл в лодыжки с Вериным братом Серегой…
Скорехонько Вера уложила мужа на кровать за шкафом. Намочила холодной водой конец полотенца, приложила к горячему лбу. Он бормотал что-то невнятное:
— Скажи дедку… Это… где он? Пусть… А кто сходил за Олешкой?
— Дедушко посылал Сережку. Сережка и сбегал к Мироновым, — смеялась Вера Ивановна, — Лежи, лежи со Христом.
Голова Павла отрешенно и тяжко упала на подушку, обтянутую розовой ситцевой, еще свадебной наволочкой.
Вера велела ребятам сложить лодыжки в пестерочку и отправила наверх. Вернулась с дневного обряда мать, вымыла у шестка руки. Вера выцедила по ставкам молоко из подойника, и обе опять уселись сновать пряжу.
— Таня-то, видно, уж не придет, — сказала Аксинья и хлебным ножом продела в бердо очередную нить. — И Таисья Клюшина на погост убежала. Господи, что делается!
— А где дедушко-то? — Вера качнула зыбку.
— Да на мельнице. Либо у Клюшиных, книгу читают. Кто приходил за листницей-то?
Вера сказала, что приходили за лестницей двое, Иван Нечаев с Володей-приказчиком, что от обоих пахло вином и что лестницу она отдала им без дедка.
— Иди-ко, иди к церкве-то! — предложила Аксинья. — Погляди, чево там делают. Сережку с Олешкой не пущу, пускай дома сидят.
Вера, недолго думая, увязалась платком и накинула козачок.
Народу около церкви было, однако ж, не так много, больше старухи, да бабы, да ребятишки «разных калиберов», как сказал Савватей Климов. Эти бегали туда и сюда, не щадя отцовской обутки. Снег с южной стороны храма мокрел и таял. Ребята бросались комьями. Один ком вскользь угодил в лицо Новожилихе.
— Да что вы, лешие! — заругалась она. — Что вы, рогатые сотоны, уж по народу палят. А кабы в глаз попало?
— Им чево не палить? — заметил Савватей Климов. — В школу не ходить. Наставницы ихние сидят да только ревят.
— Заревишь, коли из дому выгонили.
— А вот нонче кто у нас наставница! — крикнул Савватей, увидев Зою Сопронову. — Наверно, за вином бегала.
— Да ведь и продавец тут!
Зоя мелькнула в поповском садике и скрылась в воротах.
