Можно сказать и так, что повесть эта — об ирригаторах Туркмении, здесь много размышляют и спорят в нетесных рамках современной гидротехники. Но повесть все же о другом: о молодости.Есть молодость лет, ее здоровье и благородство. Она легко сближает Ольгу Лугину, топографа-москвичку, с инженером Таганом Мурадовым, парнем из мургабского села. Есть молодость духа: нравственная сила, которая иногда оставляет и молодых, а порой не знает убыли с годами. Геологу Сергею Романовичу Скобелеву за шестьдесят, но он моложе важного путейского чиновника Завьялова, недавнего студента. Молодят человека мечта, работа, цель — достойно избранная цель, движение к ней. Вот, пусть неполный, ответ на вопрос, как же сберечь или, по крайности, вернуть молодость духа, как слить в одно молодость и жизнь человеческую. Такой вопрос неотступно стоит перед отяжелевшим в своей конторе Каратаевым.Меняется лицо мира, молодеет древняя пустыня, где мечтают, любят, действуют герои повести. Чтобы вода и впрямь означала жизнь, нужны умные энергичные руки. Недаром говорит старый крестьянин Сувхан: «Вода, она ведь без движения — болото, а за болотом — паршивая земля, мертвый солончак». Само слово Вода, самый образ ее приобретают широкий смысл.
Кто не завидовал Тагану Мурадову: командировка в родные места. Сам просился в министерстве. И вот — апрельское прозрачное утро долины Мургаба.
Вначале собирался повидать кого следует в городе, потом в меру сил отбиваться в колхозе от знакомых и родичей, а тем временем продвигать свое, сокровенное. Не без причин же Таган рвался сюда. Научный труд — основное в его занятиях последних лет — был связан с оазисом; да еще, признаться, интересовал Тагана один адрес, из-за которого и пришлось ускорить выезд. Точного адреса пока не было, но неужели, думал инженер, мы не сможем сыскать человека в своем отечестве.
Обязательными для начала были встречи в водхозе, в райкоме партии; кроме того, надо зайти к младшему брату Мереду, машинисту на железной дороге.
Поезд прибывает без четверти девять. Куда еще удобней. Отослать с шофером чемодан в водхоз, к Каратаеву, а самому по пути заглянуть в райком.
Секретаря в райкоме не застал, тот успел укатить на сев. Ну теперь — к своему учителю Каратаеву. Шофер доложил ему, как ашхабадский гость распорядился на вокзале, и Каратаеву едва ли понравился такой оборот: с первых шагов ученик обходит его.
Кажется, Таган не ошибся. Начальник водхоза Акмурад Каратаев был у себя и ждал, на лице его лежала тень досады. Вдобавок одолевали телефонные звонки. Он брал трубку:
— Да, Каратаев. Слышал, слышал я ваши песни, да где ее возьмешь. Ни капли. Канал для целины. Знаешь, некогда мне переливать из пустого в порожнее. Могу дать совет: не разбазаривай драгоценную влагу.
Из года в год повторяется одно и то же: сев хлопка и — со всех сторон — воды, воды! Привыкаешь. Это раньше, бывало, даже ночами в постели только и думалось о нехватке воды. Иное нынче заботило Каратаева. Да и корень сейчас уже в ином, и цена твоему умению и опыту другая. Кстати, с чем вот еще инженер Мурадов? Все та же научная работа, в которой парень, похоже, основательно увяз? Ну и заодно, как это у них называется, «подтолкнуть»?..
Вчера, получив телеграмму, Каратаев обрадовался: едет парень знакомый. Думал, с поезда запросто явится на дом, а Таган даже учреждение обходит. В райком! Понятно: персона. Давно ли здесь, на Мургабе, учился вычислять секундолитры, навытяжку стоял перед учителем, смущался, когда приглашали на плов. Нет, брат, нечего тебе заноситься; жизнь ставит вопросы, каких твоя теория не распутает. Обиделся, что не встретили, так ведь учителя постарше учеников… Послали на вокзал машину, честь оказана, а если пренебрегаешь гостеприимством, то горевать не станем.
Зазвонил телефон, и он процедил сквозь зубы:
— Да, Каратаев… — Постучали в дверь. — Да, войдите. — Он прикрыл трубку ладонью. Дверь отворилась, он увидел Мурадова и своего заместителя Иванюту, протянул руку, указал на кресла и опять в трубку: — Милый мой, верю: питомник жаждет! Но не могу же я прыгнуть выше себя. Давай реально оценивать вещи. Хлопок — наше богатство и сила!..
Кабинет пыльноват, но выглядит нарядно: ковер во всю стену. Не жарко, между тем в боевой готовности, слева от начальника, вентилятор. Начальник стал еще благообразней, еще чуть потучнел.
Он тоже время от времени кидает взгляд на Мурадова, не находя в нем особых перемен. Рослый, широкоплечий, держится подчеркнуто учтиво. Но за личиной скромности наметанный глаз угадывает спокойную уверенность, нечто заставляющее районщиков насторожиться.
— Слушай, друг мой, — заканчивал Каратаев тяжбу с питомником, — жара-то пока детская… Позвони через недельку.
Он опустил пухлую руку на стол и подался вперед.
— Ну, рад приветствовать, хоть и сердит на вас с министром. Вы в Ашхабаде совсем забыли, что такое гостеприимство. С министром мы однокашники, ты — земляк, а приехал я к вам зимой и, кроме бумажек, ничего не видел. Понимаешь, Анатолий, — он круто повернулся к Иванюте, сидевшему поодаль, — чайника зеленого чая не выпил с ними.
— Увы! — Мурадов словно в оправдание поднял над столом тяжелую и прочную папку, которую держал при себе, видимо, не доверяя чемодану. — Такой уж разнесчастный мы народ: до конца дней своих не избавиться нам от бумаг.
— Да-да, только сперва позавтракаем — вон уж одиннадцатый час.
— Я завтракал в вагоне.
У Каратаева губы передернулись легкой усмешкой, и он выразительно подмигнул Иванюте.
— Ну что ж, ты — наше начальство.
— Никогда ничьим начальством не был. Ученик, помощник — согласен… — Мурадова явно тяготил разговор. — Вы со мной как с ревизором, так уж доложу вам сразу, — начал он, все еще смущенный. — Я нуждаюсь в дополнительных данных для работы, о которой вы знаете. Вот попросился сюда: заглянуть на гидропосты, проехать по каналу, в пределах Мургабской долины. Кстати, это ведь мой родной оазис, отчий дом… — свел он к личному и все же умолчал о самой сокровенной цели своего приезда.
— Ровнее, джигит! Идем, как говорится, по расписанию.
Мурадов отмахнулся от благодушной каратаевской реплики.
— Поручили мне и кое-что из текущих наших дел. Ну, например…
