Анхель Сернандес-младший придерживался иного мнения, от большого количества выпитого всколыхнулось дремавшее в нем чувство покорности и обиды, положение, которое он занимал в обществе, удручало его, пожалуй, даже больше, чем собственная внешность, он еще не участвовал ни в каких баталиях, но уже чувствовал себя побежденным.
— А прирожденный неудачник, тот, кто проигрывает, чтобы себе удобнее было, тот просто жалкое ничтожество.
— Знаешь, сын, я тебе сейчас дам немного теплой воды с солью, сразу в голове прояснится.
Дон Анхель покинул собеседников и отправился на кухню, чтобы приготовить рвотное, там суетились женщины, одни убирали остатки еды, другие мыли посуду, картина напоминала прежнюю жизнь, утерянную безвозвратно вовсе не ради собственного удобства, а вот что хозяину дома удалось сохранить, так это старые привычки, он ничего не делал сам, поэтому и приглашал помощников.
— Ольвидита! Вы не видели Ольвидиту?
— Ее здесь не было, дон Анхель.
У него ёкнуло сердце.
— А Пепе? Аусенсио никто не видел?
— Нет, а его и подавно, теперь их обоих ищи-свищи!
— Черт подери!
Они, наверное, где-то спрятались, и кто знает, чем занимаются, он уже злился на себя, ну зачем назвал столько народа, разве можно оставлять порох возле огня, радость сегодняшнего пира омрачилась, предчувствуя самое худшее, он поспешил к комнате для гостей, которую занимала Ольвидо каждый раз, когда приезжала в Какабелос, рывком открыл дверь и с облегчением вздохнул, постель была не смята, на покрывале ни единой морщинки, все равно их надо срочно разыскать, он начисто забыл о воде с солью.
— Никто не сможет остановить наступления союзников.
Аусенсио воспользовался моментом, когда все заспорили о политике, и незаметно выскользнул из столовой, он сделал вид, что ему срочно надо в уборную, а затем, убедившись, что за ним никто не следит, поднялся на чердак, он старался, чтобы деревянные ступеньки не скрипели предательски под ногами. Ольвидо бросилась ему навстречу с распростертыми объятиями, они прижались друг к другу с пылом тайных влюбленных и сдержанностью целомудренных, взявшись за руки, они на радостях пустились в пляс, кружились как одержимые, словно собирались воспарить к небесам на крыльях своих волшебных грез.
— Прекрати, сумасшедший, тише, нас могут услышать.
— Просто ужас, сколько мы не виделись.
— Когда тебя нет, вокруг такая пустота и я словно сама не своя, вот бы нам навсегда здесь поселиться!
— Ну да, на этом чердаке!
Чердак похож на мусорную свалку, заставлен всякой рухлядью, бочками из-под вина и другими ни на что не годными вещами, но они чувствуют себя здесь преотлично, их ничуть не смущает ни замысловатый орнамент паутины, ни перепуганные мыши, снующие вокруг.
— Ты меня любишь?
Они постигали азбуку первой любви с восторгом и нетерпением, словно то был седьмой день творения.
— Больше всего на свете.
С неба они возвращались на землю.
— Знаешь, я здесь никогда не играла в прятки.
— А я, когда был маленьким и проказничал, крестный грозился, что запрет меня на чердаке, и я аж умирал от страха.
— Еще бы! Мне тоже бывало страшно всякий раз, когда рассказывали о ведьмах и привидениях.
— Помню, мы все какие-то сокровища искали… игра такая была.
— Господи, во что мы только не играли!
На покосившихся столах и в сундуках без замков были свалены реликвии семьи Сернандесов, пышное великолепие, превратившееся в груду хлама, шпага с рукояткой в виде головы дога и ржавым клинком, возможно привезенная с Кубы, изъеденный молью веер, похоже с Филиппин, треснувшие чайные чашки, судя по всему из Китая, поднос со стершейся инкрустацией, вероятно из Марокко, стеклянный слон с отбитой ногой, может быть из Мурано, штопаная-перештопаная шаль, наверняка из Манилы.
— Смотри, почти как новые.
Часы из золоченой бронзы и фарфора с маятником рококо в стиле Луи XVI, в их происхождении сомневаться не приходилось, «Berthoud, Hgr du Roy á Raris»[30].
— Только без стрелок.
— То, что надо, нам сейчас время ни к чему.
— Ага, вместе до гроба, это наша лучшая минута.
Дон Анхель вышел во двор, слугам хотелось продлить еще немного послеобеденный отдых, они играли в орлянку на только что вымытых каменных плитах пола.
— Ставим пять песо.
— Орел!
— Перемешиваю.
— Ну давай, чего там перемешивать, не морочь нам голову!
— Кидай, не тяни резину!
— Бросаю!
Две медные монеты взвились в воздух и упали, ударяясь о плиты, их дзиньканье напоминало звуки старинной музыки, благородные лики усмехались, взирая на разгорячившихся игроков, два орла.
— Орел! Твой выигрыш!
— Удваиваю ставку!
— Играем!
— Давай кидай, чего ты там шуруешь, черт возьми!
— Орел или решка?
— Решка… ты проиграл.
— Вам что, больше делать нечего?
— Не серчайте, дон Анхель, вы же знаете, как начнешь, не оторвешься. В последний раз сыграем!
— Вы не видели Аусенсио?
— Да разве влюбленных здесь увидишь? Они выбирают место где потемнее.
Все равно что в доме повешенного говорить о веревке, слуги загоготали, их смех петлей стянул горло аптекаря.
— Ладно, кончайте, и за работу!
