— Чтобы мы с умом, по-хозяйски, бережно эксплуатировали ее,— резко перебил Арсланидзе.— Можешь мне, механику, поверить: Шатров сделал большое дело. Его премировать надо, передать опыт на другие прииски! Я только сегодня смотрел — там, где бульдозерист неделю б мучился, всех родителей помянул и машину калечил, он сейчас за пару часов полигон зачищает. Это что-то значит, наконец?
— А нездоровые разговорчики Шатрова в общежитиях, подыгрывание отсталым элементам, это как? Он ведь чуть не на всех перекрестках распинался, что руководство прииска чуть ли не морит голодом советских рабочих;!
— Этого он, положим, никогда не говорил, а нашу проклятую неповоротливость, равнодушие, верно, критиковал. А как же иначе? Приходит свежий человек, чистый, честный, видит навоз, к которому мы уже притерпелись, хочет его убрать, а мы его в награду—из партии вон!
— В общем, я пошел,— уклоняясь от ответа, сказал Норкин.— Ни к чему этот разговор.
— Да, пожалуй, ни к чему,— согласился Арсланндзе, давая Норкину дорогу.— Сейчас. Но вернуться к нему придется.
3
Как обычно, радио принесло на «Крайний» известие о выпуске нового займа чуть свет.
— Говорит Москва! —звучным всплеском упали в тишине два весомых слова.— В Совете Министров СССР...
И все, у кого в этот час были включены репродукторы, перестали двигаться, говорить, превратились в слух.
В помещении бухгалтерии, здесь же, под стареньким репродуктором «Рекорд», из которого продолжал раздаваться сочный густой голос московского диктора, началась подписка. Поминутно хлопала входная дверь. Словно поднятые по тревоге, горняки шли в контору, пристраиваясь в хвост очереди, образовавшейся у стола.
Норкин разгладил подписной лист, обмакнул ручку в чернильницу и поднял глаза на Черепахина:
— На сколько вас писать, Никита Савельевич? Двухнедельный, месячный?
— Э нет, я сам! — запротестовал экскаваторщик.
Крупно, с нажимом, Черепахин вывел в графе тройку,
потом приписал к ней справа три жирных нуля, похожих на рожицы, которые изображают дети, и, наконец, расписался с лихой закорючкой.
— Ого! Это что же, больше месячного? — с уважением сказал Норкин. И шутливо добавил: — А вот кляксу вы зря посадили.
Лисичка проложил себе путь за спиной Чугунова. Оба дружка подписались на заем, потом Лисичка вынул изо рта трубку, помахал ею в воздухе. Стало тихо.
— Желаю говорить. Тут все знают, тот год я выиграл по займу тысячу рублей. У меня, старика, расход на девок небольшой, на махорку и то больше, так я отдал те деньги комсомолу — Кеше Смоленскому на футбольную команду. Верно, Кеша? Где ты там?
— Верно, верно, дядя Максим,— поспешил подтвердить комсорг.— Мы тогда же спортивную форму купили.
— Вот. А нынче, по плану, я должен выиграть много больше. Обещаю, при свидетелях, отдать весь выигрыш, сколь ни будет, библиотеке на покупку книг. Пущай наша молодежь не одними ногами, а и головой работает.
— Ты сначала убей бобра, а потом дели шкуру,—раздался чей-то иронический, с ноткой зависти голос,— Расщедрился, богач!
— Каков есть. Я с камня лыко не деру, как ты,— тот час нашелся Лисичка.
Пробился к столу Галган, громко объявил:
— Пиши. Подписываюсь на двухмесячный оклад. Пусть мои трудовые рубли пойдут на благо родины!
Норкин нацелил ладонь в ладонь, громко захлопал. Раздалось еще два-три жиденьких хлопка, но аплодис* ментов не получилось. Поправляя очки, Леонид Фомич назидательно сказал:
— Товарищ Галган проявил себя подлинным патриотом.
Надо думать, Норкин был бы сильно озадачен, если бы последовал за Галганом на улицу и услышал его разговор с подошедшим Лаврухиным. Насмешливо щуря свои выпуклые глаза, похлопывая прутиком по сапогу, Галган спрашивал Лаврухнна:
— Что, тоже пришел, чтоб шерстку подстригли? Ну, валяй. Сегодня всем приказано сделать добровольное пожертвование.
— Ты все шутишь, Тимофей Яковлич,— с некоторым недоумением сказал Лаврухин,— а знаешь, какой у нас народ на прииске? Не подпишись, проходу не дадут. Засмеют. В стеннушке протянут, на собрании пропесочат. Жизни не будешь рад.
— Н-да-а,— неопределенно протянул Галган, пропуская Лаврухина в дверь.— Это так.
В этот же день произошло второе крупное событие. На неделю позже прошлогоднего снизу пришел первый катер по Кедровке, очистившейся ото льда. Катер привел на буксире две плоскодонные баржи с продуктами и новой техникой. Сообщение с Атареном восстановилось.
Зачаленный тросом за толстый пень, катер уперся носом в желтый глинистый обрыв и тихонько покачивался на воде. С борта на берег был переброшен дощатый узкий трап. Мурлыча песенку, рябой моторист в тельняшке осматривал мотор, протирал его концами, подтягивал ключом гайки. На первой барже топтались грузчики, во* рочая ящики, бочки и тюки. Нагретая солнцем широкая палуба пахла смолой и рыбой.
Сиротка подогнал свою машину задом к самому обрыву, открыл борт и торопил грузчиков, подзуживая их:
— Эй вы, сеньоры! Кровь из зубов, а чтоб через пятнадцать минут машина была погружена. Мне тут с вами растабарывать некогда. Обо мне вся пресса гремит.
Грузчики беззлобно отругивались:
— Горячий больно, охолонь малость. Хрипишь уже, как пес.
