Черепахин умолк, словно собираясь с мыслями, медленно пригладил волосы.
— Не знаю почему, не выходит она у меня из памяти. Щемит сердце. Ведь глава правительства, а костюм темный, качеством ну вот как на моей хозяйке. Ботинки простой кожи, черные, с круглыми носами. Как это понять? Мои дети, рабочего, живут в достатке, а тот, кто им жизнь открыл... за них свою положил...
Черепахин нахмурился, прикрыл ладонью глаза.
Все молчали.
4
Ровно в шесть Норкин сложил папки аккуратной стопочкой, подровнял, засунул их в ящик стола, запер на ключ и еще постоял, соображая, не забыл ли чего. Плексигласовый человечек, сидевший на земном шаре, наполненном чернилами, внимательно смотрел на Норкина.
Крутов лазил где-то по шахтам. Зоя уже ушла домой. Через тонкие перегородки слышно было, как, шумно переговариваясь, уходят из конторы служащие.
— Я сегодня в перерыв тесто поставила.
— Мой, наверное, уже печку затопил.
— Иван Кириллыч, трахнем вечерком по маленькой?
— Эх и сосну же я! Весь выходной буду спать.
По дороге домой Норкин зашел постричься. В парикмахерской горели рядышком две большие керосиновые лампы с закопченными стеклами. В воздухе стоял густой запах дешевого одеколона, туалетного мыла и табачного дыма. На полу валялись клочья волос. Обрюзгший парикмахер со склеротическим румянцем на щеках лениво водил блестящей машинкой по круглому затылку клиента. В тусклом зеркале Норкин увидел его отражение. Эта был Сиротка.
— Леониду Фомичу сорок одно с кисточкой! Приветствую вас,— радушно сказал шофер, глядя в зеркало.— Присаживайтесь. Я сейчас выскакиваю. С выходным вас. Какая бы ни работа, а сегодня суббота.
— Нагни голову. Шею подбрею,— прервал излияния шофера парикмахер. Он уже вооружился бритвой.
— Я тут рассказывал Спиридонычу, как ребятки лихо бьются,— радостно продолжал свое Сиротка. Норкин не ответил на его приветствие, но шофера ничуть не интересовало настроение парторга, ему нужны были сейчас не собеседники, а слушатели. Сиротка только что плотно поужинал, выпил пива и был в обычном для него превосходном настроении. Его распирало желание поговорить. Немалое значение имело и то, что шоферу удалось подработать в последнем рейсе. На обратном пути из Атарена он подвез до Глухариной заимки семью какого-то горного инженера, и теперь две сотенные бумажки заманчиво хрустели во внутреннем кармане комбинезона.— Вчера еду из Атарена, смотрю — полуприцеп на боку. Не рассчитал скорость на повороте и перекинулся. Только с километр отъехал — лесовозка на дороге. Ударила сзади в самосвал. Вдрызг разбилась. Мотор в кабину ушел. А кузов с самосвала в тайгу улетел. Во удар! Остановился, покурил с ребятами, спрашиваю, как получилось. Занятно все-таки. Оказывается, самосвал стоял на дороге — водитель залез под него, кардан посмотреть. И в это время полным ходом дует сзади, из-за поворота, груженая лесовозка. Как ахнула — аллюр три креста,— так самосвал пополам, а лесовозка вдребезги. Но самое чудное — шофера не тронуло. Он как лежал вдоль дороги, так обе машины над ним и проскочили: своя, от удара, и чужая.
— Не может этого быть, врешь ты все,— угрюмо сказал парикмахер, намыливая ухо шофера.
— Чтоб у меня баллон лопнул, если вру! — горячо запротестовал Сиротка. Он даже заерзал на стуле.
— Сиди смирно! — прикрикнул парикмахер.— А то так и смахну ухо. Вертишься, как на шиле...
— Я давно приметил,— убежденно сказал Сиротка,— что шоферам ничего не делается. Уж как только машины не бьются! Бывает, под откос летит вверх тормашками, кабина всмятку, руль крышу проткнет, а шофер жив. Почему так?
— Наверное, земля вас не принимает, анчуток,— высказал свое убеждение парикмахер.— Всё! Освежить? Компресс? Пудру? Не хочешь, ходи так. Три рубля.
Норкин уселся в кресло.
— Бокс желаете? Или ежик, полечку, Леонид Фомич? — галантно спросил мастер. Спросил для проформы. Он отлично знал, что Норкин всегда стрижется под польку. Закутывая клиента в простыню, парикмахер вежливо поинтересовался: — Что новенького?
— Да так, ничего особенного,— неопределенно ответил Норкин, соединяя руки на животе, рассматривая в зеркале свое отражение. Маленькие зрачки смотрели из-за стекол очков равнодушно и непроницаемо. Под глазами повисли дряблые мешки.
Сиротка закурил, поправил прическу и приготовился рассказать, как однажды ночью вывез из тайги за шестьсот километров к хирургу на срочную операцию своего директора. Но при взгляде на замкнутое, безразличное лицо Норкина передумал и вышел.
— Несамостоятельный человек,— неодобрительно заметил парикмахер.
Движением бровей Норкин подтвердил эту характеристику.
Парикмахеры нередко отличаются несколько философским складом ума. Замечено, что многие из них склонны обсуждать с клиентами коренные вопросы человеческого бытия, проникать в сущность явлений. Приисковый мастер тоже любил такие темы. Но особенно привлекали его зловещие новости, повергавшие в трепет слушателей.
