Можно сказать, что иранской державе дважды крупно везло: в момент ее гибели она целиком поглощалась новой великой империей. Это, несомненно, влекло за собой меньшие страдания для персидского народа, чем те, на которые обрек подданных Рима и Хань дележ имперских земель между племенами варваров и последующий “этнический хаос” в Европе и в Китае. Однако громадные страдания народов не бывают бесплодными. Великое переселение народов, перевернув в IV-VI веках весь Китай, сохранило здесь главное наследие античности – самобытную китайскую цивилизацию, которая и в средневековом мире оказывается столь же заметна и оригинальна, как в античную эпоху. Тоже произошло на Западе, даже в удвоенном размере: из руин Римской империи выросли две различные средневековые цивилизации – византийская, которая отсчитывает свой возраст с IV века, и западноевропейская, которая впервые заявила о себе в VIII веке. А вот отдельной иранской ойкумены нет, она не оформилась ни в античную эпоху, ни позже, поскольку обе персидские империи - Ахеменидов и Сасанидов – не стали, подобно Риму и Хань, повитухами и кузнецами многочисленных новых варварских этносов.
Гораздо менее понятна нам ситуация на Индийском субконтиненте, но и здесь третий век выглядит как промежуточная эпоха. Могучее царство кушан, долгое время объединявшее весь индийский север, уже распалось, а новая национальная держава гуптов еще только зарождается в извечной колыбели индийской государственности - по среднему течению Ганга. Здесь вновь выходят на передний план древние этносы, проявившие себя еще в эпоху Будды,- удалые воины личчахви, искусные ремесленники и купцы магадхи, которые долгое время скрывались в тени кушанской державы, как персы в тени Парфянского царства. Однако персы и парфяне были сравнительно близкими родичами по языку, различались они лишь возрастом своей государственности да религиозной традицией. Кушаны же были для Индии совсем не ведомым народом, пришельцами с дикого севера, из глубин Средней Азии; индийские наследники просвещенной империи маурьев могли бы смотреть на этих “варваров” с отвращением, как китайцы эпохи Хань смотрели на хуннов.
Да, могли бы, но не делали этого. Напротив, древняя индийская земля приняла воинственных кушан так же просто, как прежде она принимала других пришельцев с севера – индо-ариев, саков, греков. И точно так же земля Индии поглотила новый народ, растворила его среди великого многообразия своих этносов, растворила, не уничтожив, а впитав в себя. Отчего так многократно получалось в Индии, но не получалось в Китае? Видимо, главной причиной этого феномена следует считать огромное разнообразие природных ландшафтов Индийского субконтинента и сравнительную однородность Среднекитайской равнины, резко отличающейся от степей и гор севера и запада. Лесовик или степняк-пришелец в Китае вынужден, будь он трижды непобедимым завоевателем, либо перенять местный земледельческий уклад, утратив при этом свой исконный тип хозяйства с вытекающим из этого тяжелейшим культурным шоком, либо истощить свои силы в бесплодной попытке переделать весь Китай на свой лад. Оттого так трагична была судьба хуннов в Китае. Та же участь ждет в недалеком будущем отважных сянь-би, а в более отдаленной перспективе – тюрок, киданей, чжурчженей, монголов…
Но совсем иначе было с индоариями и кушанами в Индии, а позднее эта история повторится здесь с эфта-литами, арабами, сельджуками, афганцами. Каждый новый этнос пришельцев находит для себя одну или несколько подходящих “экологических ниш” в индийском содружестве, и подчас такой “реликтовый” этнос сохраняется здесь дольше, чем на своей исходной родине. Так Индийский субконтинент демонстрирует нам великое разнообразие и устойчивость не только своих тропических биоценозов и хозяйственных укладов местных жителей, но и своей полиэтнической структуры, которая не знает долговременных единоличных лидеров, зато не знает и поголовного истребления побежденных, так хорошо знакомого нам по китайской или ближневосточной истории.
Поэтому новое общеиндийское царство гуптов, которое сложится в долине Ганга к концу III века, будет похоже не на современную ему персидскую державу Сасанидов, а скорее, на ранний Иран Ахеменидов или на еще более ранний Китай эпохи Чжоу, когда каждая из этих ойкумен впервые объединялась в рамках относительно устойчивой империи. Еще два века имперского единства, еще одно переселение народов… Лишь после этого Индия – южный субконтинент великой Евразии – достигнет одновременно с Европой, ее западным субконтинентом, той стадии социального развития, на которой возникают созвездия новых этносов с более высоким типом экономики и порою совершенно неожиданными политическими структурами. Это будет рождение новой “средневековой” - цивилизации, которая сменит на всей Земле свою одряхлевшую предшественницу, приняв ее богатейшее наследие.
Наследие это хорошо различимо и сейчас, через полтора тысячелетия после завершения античной эпохи.
