все расплывчатые картинки первых лет жизни с яркими вспышками какого-нибудь летнего воскресенья, образы снов, в которых умершие родители живы и бесконечная дорога уходит вдаль
Скарлетт О’Хара, которая тащит по лестнице убитого солдата-янки — и мечется по улицам Атланты в поисках врача для Мелани, у которой начались роды
Молли Блум, лежащая рядом с мужем и вспоминающая парня, который поцеловал ее в первый раз, и говорящая да да да
Элизабет Драммонд, убитая вместе с родителями в 1952 году возле дороги в Люре[5]
образы реальные или воображаемые — те, что вспоминаются и возвращаются даже во сне
связанные с каким-то конкретным мгновением прошлого, окутанные особым, только ему присущим светом.
Они исчезнут все, разом, как исчезли миллионы образов, что хранились в головах у бабушек и дедушек, умерших полвека назад, и у родителей, умерших вслед за ними. Там среди множества других людей, ушедших еще до нашего рождения, были мы — мальчики или девочки, точно так же, как в нашей памяти сосуществуют наши дети, какими они были в младенчестве, и наши родители или одноклассники. И когда-нибудь мы сами будем соседствовать в памяти наших детей — с внуками и с теми, кто еще не родился. Память неотступна, как влечение. Она компонует и перетасовывает — мертвых и живых, реальных людей и выдуманных, историю — с домыслом.
Вдруг исчезнут тысячи слов, что когда-то обозначали различные предметы, людские лица, поступки и чувства, выстраивали мир, будоражили душу, смущали и возбуждали плоть
лозунги, надписи на стенах домов и в кабинках туалетов, высокая поэзия и похабные анекдоты, названия книг
„анамнез“, „эпигон“, „ноэма“, „теоретический“ — термины, которые выписывали в тетрадку вместе со значением, чтобы не лазать в словарь каждый раз, когда их встречаешь
обороты, которые запросто употребляли другие — и, казалось, вряд ли когда-нибудь удастся освоить самому: „несомненно“, „приходится констатировать“
гадости, которые хочется скорее забыть, но от стараний выбросить их из головы все крепче закрепляющиеся в памяти: „сука драная“
слова, которые мужчины говорят ночью в постели: „я — твой“, „делай со мной все, что хочешь“
жить — это пить себя, не ощущая жажды
что вы делали 11 сентября 2001 года?
слова из воскресной мессы — in illo tempore[6]
выражения, давно утратившие контекст и вдруг услышанные вновь, которым радуешься, как чудом сохранившейся вещи, внезапно обретенной потере: „смутьян“, „устроить бузу“, „умереть не встать!“, „косорукая!“
слова, прочно связанные с каким-то человеком или местом, как девиз, — на одном участке руанского шоссе кто-то в машине сказал фразу, и теперь, стоит там оказаться, эти слова выскакивают, возникают в уме, как потайные фонтанчики в Петергофе, которые выстреливают водой, как только на них наступишь
примеры из учебников по грамматике, цитаты, ругательства, песни, мудрые изречения, которые в юности мы выписываем в тетрадки
наш аббат Трюбле все строчит себе
слава для женщины — это роскошный траур по утраченному личному счастью
память живет вне нас, в дождливом дыхании времени
апофеоз для монашки — жить девой и умереть святой
ученый разложил результаты раскопок по ящикам
„тот кулон — поросенок с сердечком / за сто су ей отдал продавец / он сулил ей счастливую встречу / разве жалко сто су за любовь“
„я расскажу вам историю любви“
а можно „чтотоделать“ вилкой? Можно лить „непоймичто“ в рожок младенцу?
(„карты, сдавайтесь!“, „дело пахнет керосином“, „ясно, что ничего не ясно“, „ну, короче“, — как говорил король Пипин…», «выход есть! — сказал Иона и выбрался из кита», «что значит „хватит“? — хватать-то нечего!», «концы в воду прячут только кашалоты!» — тысячу раз слышанные присказки и каламбуры, несмешные, приевшиеся, пошлые до отвращения, пригодные лишь для подтверждения семейной общности и сгинувшие сразу после распада брака, но временами всплывающие в речи, совершенно ненужные и бессмысленные вне существовавшего когда-то клана: по сути это все, что осталось от мужа после многолетней жизни врозь)
слова, которые, как ни удивительно, уже существовали в какой-то момент прошлого — «мастак» (письмо Флобера Луизе Колле), «корпеть» (Жорж Санд ему же)
латынь, английский, русский язык, выученный за шесть месяцев ради одного парня из СССР, — осталось только
хорошее дело браком не назовут
метафоры, такие затертые, что удивительно, как их еще употребляют: «вишенка на торте», «львиная доля»
«Мать, погребенная вне сада первозданного»[7]
устаревшие выражения: «бежать впереди паровоза»; потом забыли, зачем бежать впереди паровоза; потом забыли, как выглядит паровоз
слова мужские, неприятные: «кончать», «дрочить»
слова, заученные для занятий, рождавшие чувство победы над сложностью мироустройства. Со сдачей экзамена они вылетали из головы быстрее, чем запоминались
бесконечные присказки и сентенции дедушек-бабушек, родителей, которые после их смерти вспоминались чаще, чем лица: «чужую шляпу на голову не наденешь»
