Вокруг романов Анатолия Ананьева не было шумных дискуссий, хотя и нельзя сказать, что они обойдены вниманием критики. Не секрет, что порой дискуссии рождаются, когда одна сторона говорит: «Дождь!», а другая: «Нет. Ветер!». Тогда как на самом деле на дворе идет дождь с ветром и обе стороны не лгут, хотя и не говорят всей правды, но если сразу признать объективную реальность — не получится некоторых дискуссий. В романах Анатолия Ананьева; продолжая начатое сравнение, есть и дождь, и ветер, и солнце, в затишье перед бурей, и сама буря, и героизм, и будничность, и монотонность, и яркость красок, словом, всего здесь намешано, и для дискуссий это очень неудобно. Да еще к тому же трудно определить: пишет Анатолий Ананьев «деревенскую прозу» (вырос в деревне, по специальности агроном), или «городскую прозу» (давно ведь горожанин, тем более за плечами богатый опыт фельетониста-газетчика), или, наконец, пишет он «военную прозу» (тут уж, как говорится, ему сам бог велел — семнадцатилетним младшим лейтенантом-артиллеристом принял он свой первый бой на Курской дуге, ранен, контужен, награжден, дошел почти до самого Берлина. Плюс к этому и отец, и дед его были солдатами). Увы, ни того, ни другого, ни третьего Ананьев не пишет, и вместе с тем — и то, и другое, и третье, так что волей-неволей приходится признать, что он пишет просто прозу, русскую прозу, которая в лучших своих проявлениях всегда была чужда внутривидовой тенденциозности. Она, эта проза, хотя и неудобна для расфасовывания духовной пищи, но необходима читателям, склонным к самостоятельной работе мысли, честно стремящимся к познанию бесценного для каждого человека его собственного «я», читателям, не заленившимся душой, не успокоившимся в том смысле, о котором Лев Николаевич Толстой говорил, что спокойствие — это душевная подлость.
«Я думал, как сложна человеческая жизнь, сколько в ней зла и сколько добра, приносящих страдания и радость людям, и какою нужно обладать сплою, чтобы вот так, как Евгений Иванович, не растерять с годами лучшие чувства, какие, впрочем, есть в каждом из нас, иногда разбуженные, иногда неразбуженные, иногда придавленные судьбой. «Взял и приехал, — рассуждал я, еще и еще возвращаясь мыслью к Евгению Ивановичу, — и все как будто просто. Да со злом ли в себе он боролся? Нет. Ок не давал успокоиться своей душе». Я невольно примерял свою жизнь к жизни Евгения Ивановича и с грустью думал, что сам я ничего, в сущности, не сделал из того, что мог бы сделать хорошего в жизни людям», — размышляет герой романа «Версты любви» Алексей Петрович Пономарев, расставаясь с случайно встретившимся ему в командировке Евгением Ивановичем Федосовым, человеком по первому впечатлению странным, а на самом деле (к этому выводу приходит после серьезных раздумий и сам Алексей Петрович) — по-настоящему живым, чувствующим чужую боль почти как свою и, по мере своих возможностей, пытающимся эту чужую боль облегчить.
На мой взгляд, одной из главных удач этого многосложного и очень искреннего романа Анатолия Ананьева явилось то, что он сумел показать Федосова не сверхдобродетельпым святошей и не, если можно так сказать, еще одной вариацией на тему «князь Мышкин», а в общем-то довольно обыкновенной личностью, просветленной любовью, черпающей именно в любви свою силу, именно ею поднятой на достойную человека высоту; и с этой высоты, довольно «просто» решающей казалось бы неразрешимые житейские задачи.
