- Ну, так какие дела привели тебя ко мне? - чуть выждав, спросил он изменившимся и располагавшим к себе топом. - Если думаешь, что я еще чего-то могу, - он болезненно усмехнулся тонкими, без кровинки, сжатыми губами, - то глубоко ошибаешься.
Я могу разве только, - он посмотрел в сторону Ксении, - распорядиться насчет ужина или чая. - Губы его опять сомкнулись в усмешке над собой, над своим положением обойденного, обиженного, но не смирившегося с этой обидой человека, но более - над теми, кто, отстранив его, Сухогрудова, все-таки (как подтверждало появление Парфена) не могли обойтись без него. Мысль пробуждала в нем прежде несвойственное ему, желчное ликование:
"Что, ко мне?! Не можете без меня?!" - которое было необходимо ему как отдушина в теперешней жизни. Ему не приходило и не могло прийти в голову, что Парфен или кто-то еще мог просто зайти навестить его; он был настолько далек от этих человеческих отношений, что просто не воспринимал их. Ужинал? Нет? - с этой проснувшейся в нем энергией жизни снова начал он. Выпить - нет, не могу, а за чаем компанию составлю. Ну-ка, - сказал он Ксении. - А какие обеды ты закатывал у себя в Зеленолужском, а, помнишь?
- Какие обеды, Акимыч?
- Ну-ну, было время. Так с чем пожаловал? - опять спросил он, когда Ксения, оставив их, пошла накрыть стол.
XI
Парфен несколько раз взглянул на Сухогрудова, прежде чем решился рассказать ему о своем деле.
- Ты понимаешь, волнуется народ, - сказал он, делая в конце своего рассказа упор на слове "понимаешь", как будто смысл всего заключался не в том, что люди в хозяйстве по-разному восприняли эксперимент с закреплением земли за семейным звеном Сошниковых, а в чем-то ином, что было будто бы вполне ясным, но чего как раз и недопонимали всегда в его рассказе. Нужна середина, а на нее Сошниковы не согласны.
- Усреднить - не выход, - заметил Сухогрудов, внимательно выслушавший Парфена. - Усреднять мы умеем, усредняли да и будем усреднять. Долго еще усреднять будем. - Он на минуту снова занялся своими руками, которые, как только он расцеплял их, сейчас же оказывались лишними, и надо было куда-то убирать их. - Но дело не в этом. Вы думаете, что с людьми можно заигрывать? Заигрывать с народом? Они вам еще покажут, эти Сошниковы. С народом заигрывать нельзя, вы хотите с зажженной спичкой пройти по разлитому бензину, а я ведь говорил, я предупреждал вас, - сказал Сухогрудов, следивший (по районной прессе) за проводившимся в зеленолужском колхозе экспериментом. Отношение его к этому начинанию было - то ревностное отношение ко всему новому, что теперь без его участия проводилось в районе, в стране, в партии. Новое это, он чувствовал, было для блага народа, было - тем послаблением, о каком он втайне всегда думал, что его надо было дать, и, по логике вещей, он должен был бы радоваться переменам; но послабление, то есть благо, выдавалось не через него, не из его рук, которые он не знал, куда деть, и это, что не через него, что именно теперь, когда можно было дать послабление, его словно в насмешку оттеснили и не вспоминали о нем, вызывало обиду: и на тех, кто оттеснил, и на то, что эти оттеснившие делали. "Оступятся, еще оступятся", - думал он, с молчаливой желчностью следя за событиями, как будто общая жизнь людей с их повседневными заботами и стремлением к добру и счастью была не жизнью, а противоборством между ним и всеми остальными, то есть между тем, что было - он, Сухогрудов, со своим пониманием и практикой, и тем, что было Воскобойниковы и Лукины, сменившие его и собиравшие теперь славу и почести. - Вы нарушили преемственность в работе, а жизнь - штука суровая, и она не прощает оплошностей, - после привычной для человека его значимости паузы, какую он всегда прежде любил выдержать в разговоре, особенно если разговор касался основы основ жизни, произнес Сухогрудов. А как обком реагирует на вашу затею? - оживляясь еще более, поинтересовался он.
- Этого я не знаю, - ответил Парфен.
Точно так же, как человек свыкается с сумраком или ярким светом в помещении, куда вводят его, Парфен, присмотревшись к Сухогрудову и разговорившись с ним, не замечал теперь той обречеиности, которая поразила его в первую минуту встречи; для него важным было найти истину в деле, которое занимало его, и он старался как можно лучше понять бывшего хозяина района, несомненно знавшего многое, что было скрыто, как думал Парфен, от общего взгляда.
- Да и не дошло, я полагаю, до обкома, - добавил он.
- До обкома всегда и все доходит. Если не знаешь, так узнаешь, поправил его Сухогрудов с той горьковатой усмешкой, которая должна была напомнить зеленолужскому председателю, что у него не было теперь той широкой спины, то есть его, Сухогрудова, за кем можно было чувствовать уверенным себя. - Да, да, узнаете, - подтвердил он, вкладывая уже иной смысл в свои слова, понятные самому и непонятные Парфену.
- Но земля не может оставаться обезличенной, если мы хотим, чтобы она рожала. Ей нужен хозяин, - хмуро (и тоже будто не по существу) возразил Парфен.
- Хозяин у нее есть.
- Кто?
- Народ.
