Слава, что он будто "умеет всегда только оскандалиться в обществе", какая вне дома жила в нем, из-за которой большинство сторонилось его, слава эта держалась и среди приятелей и гостей дома. "Ну-ка, ну-ка" - было теперь одинаково выражено на лицах, кто смотрел на него; и так как им важна была не суть вопроса, а лишь внешняя сторона его, все разделились на две заинтересованные стороны: одних волновало, как Александр прижмет Ворсикова, других - каким образом довольный, обласканный аплодисментами композитор сумеет выйти из положения. Но Александр, повернувшись к Наташе, и увидев, что она смотрит на него, и мгновенно поняв, что впечатление ее о нем будет зависеть от того, как он поведет себя, - подойдя к Ворсикову, он лишь улыбнулся и, удивляя всех своей сдержанностью, проговорил:
- Извини, я не собираюсь осуждать твою музыку. Дело в другом. Дело в принципе, - добавил он, отворачиваясь от композитора и открывая всем свое молодое, красивое и умное лицо. - А принцип в том, что красота - это фальшь. Разумеется, красота в том значении, в каком нас приучили понимать ее. Это обман, на который, не ведая того, поддаются люди, и ничто так разрушительно не действует на общество, как этот обман, - сказал он, полагая, что сказанное им так же ясно всем, как и ему, и не требует пояснений. Истинной красотой он считал не то, что было подражанием жизни (на чем, собственно, и основывается искусство), но то, что было действительностью, было - нравственными и физическими усилиями народа; ему казалось, что всякое богатство есть насмешка над обществом, поскольку богатством этим могут пользоваться только избранные, и прямым выражением этой насмешки он называл ту деятельность литераторов, художников, композиторов, артистов, которые (величайший обман искусства!)
призывают других жить совсем не так, как живут сами. К разряду подобной красоты он относил и те бесчисленные, на протяжении столетий, обещания блага народам, которые, как подтверждает история, никогда и никем не выполнялись, и этот социальный обман, казалось Александру, утверждало искусство.
- Насколько я понял вас, - в то время как никто уже не ожидал от композитора, что он вступит в спор (и в то время как Александр, стоявший спиной к нему, казалось, тоже будто забыл о нем, так как полагал, что мысли о красоте и фальши, произнесенные им, были словами вообще и ни в чем будто не затрагивали Ворсикова), проговорил Николай Эдуардович, небрежно вытирая платочком вспотевшие лоб и шею. - Насколько я понял вас, повторил он, - вы считаете искусство украшением жизни. - И, не давая ничего возразить торопливо повернувшемуся к нему Александру, продолжил: А всякое украшение, по-вашему, есть излишество, которое нецелесообразно, дорого стоит... - Он на секунду смолк, чтобы дать возможность не только Александру, но всем почувствовать эту фразу. - Дорого стоит, и потому его надо убрать, ликвидировать, как всякое излишество?
- Да, если хотите, - подтвердил Александр.
- Но понимаете ли вы, - противопоставляя простоватому тону Александра эту свою природную будто интеллигентность, с какою он вел разговор (и не столько сутью, сколько этой интеллигентностью обретая сторонников), снова начал Ворсиков, - что вы лишаете человечество возможности самопознания, самовыражения.
- Самопознание и самовыражение для человечества есть труд, - сказал Александр с уверенностью, что то, что он говорит, нельзя опровергнуть.
- В таком случае позвольте спросить вас, почему же вы сами занимаетесь не тем трудом, который превозносите, а этим, да-да, этим, от которого хотите избавить человечество, как от фальши?
Не ожидавший, что разговор так обернется для него, и почувствовавший, что как будто ему наносился удар ниже пояса, что было несправедливо и не по правилам, как он полагал (как полагают обычно люди, не считающие нужным замечать дурное за собой, но сейчас же замечающие все дурное за другими), - Александр сначала с удивлением посмотрел на Ворсикова, затем бледное лицо его еще сильнее побледнело, и он, забыв, что должен произвести впечатление на Наташу и что ради нее, собственно, и было затеяно им все, непримиримо вызывающе бросил Николаю Эдуардовичу:
- Я занимаюсь исследованием жизни и ставлю перед собой практические цели, а не цели украшательства.
- Саша, Саша, Николай! Зачем крайности? - сказал Станислав, поднимаясь и подходя к ним и более улыбкой, чем словами, говоря им, чтобы они не спорили о том, о чем не нужно и бессмысленно спорить. "Два мнения, так было и так будет", - было в улыбке его.
- Какие крайности? - Александр был недоволен вмешательством брата.
- Самые обыкновенные, - подтвердил Станислав и, примирительно добавив: - Ну ладно, хватит, хватит, прекрати, - весело повернул его по направлению кресел, откуда тот пришел (и где сидела Наташа), и, подтолкнув его туда, попросил Ворсикова сыграть что-нибудь, чтобы можно было потанцевать всем.
