Раздался телефонный звонок. Канашов взял трубку, говорил комдив.
— Есть, товарищ полковник, — сказал Канашов. — Выезжаю немедленно.
Дождь только что кончился. В клочковатых тучах уже кое-где проглядывали голубые просветы неба. В открытую форточку доносился шлепающий звон больших прозрачных капель, медленно, одна за другой, стекавших по желобу.
На столе Русачева лежали личное дело Канашова и несколько рапортов о чрезвычайных происшествиях в его полку за последние полгода.
Русачев задумчиво теребил подстриженные усы, еще темные, но уже посеребренные сединой. Прошлый, год на осенних смотровых учениях и инспекторской поверке дивизия могла завоевать переходящее Красное знамя, если бы полк Муцынова не подкачал со стрельбой. Тогда половина отличных оценок по всем видам боевой подготовки в дивизии приходилась на полк Канашова. «А получи дивизия переходящее Красное знамя, мне непременно дали бы генерала…»
Русачева не менее сильно беспокоил и другой вопрос: сможет ли он сдержать слово, данное командующему о том, что его дивизия на осенних смотровых учениях 1941 года завоюет переходящее Красное знамя. Не было ли это хвастовством? Набрать десять недостающих процентов отличных оценок по всем видам боевой подготовки — уж не такая трудная задача. А вот теперь он с каждым днем все больше убеждается, что надежда эта несбыточна. И с дисциплиной и с боевой подготовкой дело обстоит куда хуже, чем в прошлом году. Вчера у Канашова в полку опять чрезвычайное происшествие: два бойца ранены на тактических учениях. Русачев долго колебался, какое же ему принять решение…
Он встал и, заложив руки в карманы, прошелся по кабинету, потом сел за стол и начал писать рапорт командующему с просьбой ходатайствовать перед Наркомом обороны о снятии Канашова с полка. Мысли Русачева прервал звонок начальника штаба. Вскоре он сам вошел в кабинет комдива.
— Прочти, Зарницкий… — Русачев протянул ему рапорт и, закурив, стал молча наблюдать за выражением лица подполковника.
Тот, беззвучно шевеля губами, то и дело кивал головой.
— Тут надо бы, по-моему, выделить одну мысль, — сказал, дочитав, Зарницкий. — Что эти неполадки объясняются в основном тем, что Канашов, бесспорно, зазнался. Для него не существует авторитетов. Вспомните, не было почти на одного вашего приказа, чтобы его не высмеивал или не осудил Канашов. По его мнению, все ничего не смыслят, ничего не понимают…
В кабинет, резко хлопнув дверью, вошел подполковник Канашов и доложил о своем прибытии. Зарницкий, окинув его пристальным взглядом, попросил разрешения идти и, забрав какие-то бумаги, вышел.
Русачев выжидающе помедлил и, наконец, прищурившись, сказал:
— Зазнались вы, товарищ Канашов, вот что я вам скажу. «Мой полк — первый, сам я — первый, мне все нипочем…» — Комдив вышел из-за стола и заходил по ковровой дорожке, скрипя хромовыми аккуратными сапожками и рассыпая серебряный звон шпорами. Заложив руки в карманы широких, с напуском, галифе, он несколько раз прошел перед Канашовым и остановился у карты Советского Союза. Пристально поглядел на нее, словно что-то отыскивая, и, повернувшись к Канашову, громко проговорил: — Был первым… А был — это прошедшее время, товарищ подполковник. — Он измерил его насмешливо прищуренным взглядом и продолжал: — Мирное время, подумать только, а мы потери несем в людях. Что же будет на войне? Два человека в медсанбате… Да нас с тобой за это в три шеи гнать надо. Не умеешь командовать, уступи место тому, кто умеет… Людьми вы не дорожите.
— Откуда это видно?
— Из вашей практики командования полком. Вспомните: в зимних лагерях из-за вашего метода закалки в полку заболело более двадцати человек, из них пятеро — воспалением легких. Во время марш-броска в буран восемь бойцов обморозились. Осенью прошлого года вы, вопреки приказу наркома, совершили марш не в тридцать километров, а в сорок, и один боец умер, а пятнадцать легли в госпиталь из-за перенапряжения. Это же факты. Куда вы от них денетесь?
— Смотря как обобщать эти факты, — возразил Канашов.
— Как ни рассматривай, а они бьют тебя.
— Товарищ полковник, вы же знаете, что эта закалка принесла пользу полку. За два месяца в зимнем лагере не было ни одного случая обмораживания. И не я виноват в смерти бойца, а врачи, они не знали, что у него порок сердца. А если хотите, то приказ наркома требует готовить бойцов к действиям в любых, самых суровых условиях… Я так понимаю.
— Но он не требует, чтобы разные там Канашовы, занимаясь подобными экспериментами, губили и теряли понапрасну бойцов в условиях мирной учебы. Какая бы ни была война, как бы ни изменилась техника, а все решает человек.
— Человека надо готовить к преодолению всех трудностей походно-боевой жизни… А эти трудности будут иными, чем были в гражданскую войну или в боях у реки Халхин-Гол и даже в сражениях в Финляндии. Современная война не только война моторов и техники, но и мускулов и нервов…
Русачева больно задело упоминание Канашова о гражданской войне, к боевому опыту которой командир полка, по его мнению, относился пренебрежительно.
