— Главное огорчение — годы, голубушка. Чем дальше они уходят, тем больше ставят перед человеком, я бы сказал, не барьеры, которые можно, поднатужась, перепрыгнуть, ну, в крайнем случае, обойти, а стены. И такие стены, что никакие, самые высокие и хитрые лестницы не помогут перелезть. Глухие стены.
Главный врач потерял с первых дней войны всю семью на границе. Жену и троих детей. Старшая, замужняя, дочь жила далеко, на Дальнем Востоке, где служил ее муж на флоте. Аленцова знала о его трагедии от сослуживцев. Знала она и то, что благодаря его на редкость удачной операции она так быстро оправилась от тяжелого ранения в голову и вернулась к жизни. Его настойчивыми хлопотами она была оставлена работать в том же госпитале, хотя, согласно заключению военно-врачебной комиссии, ее хотели демобилизовать (чего она боялась больше всего). Временно, до демобилизации, ее решили оставить при округе. Главному врачу она обязана и маленькой, но все же своей комнатой. Не могло от нее укрыться и то, что главный врач неравнодушен к ней, помогает всячески ей осваиваться на новой для нее службе.
— А не кажется вам, Михаил Алексеевич, что эти самые стены, о которых вы говорите, часто создает человеку не жизнь, а он сам?
— Ну что ж, голубушка! Бывает и так. Но это у неуравновешенных людей. Молодых, конечно, в первую очередь. А возраст. — Он откашлялся. — Возраст, он эти стены все же имеет. Как и с какой стороны к нему ни подходи.
Он молчал и смотрел в окно на вихрящиеся пушинки снега.
И вдруг спросил:
— А вы могли бы, Нина Александровна, к примеру, выйти замуж за человека в два раза старше себя?
— А к чему мне выходить замуж? Я замужняя, — вздохнула она. — Да и разве в возрасте дело, Михаил Алексеевич. В человеке.
— В человеке, — повторил он мечтательно. — Вы правы, пожалуй. В человеке — это верно. — И тут, как бы спохватившись: — Если не секрет, скажите, что вас так сегодня помолодило, обрадовало? Может, и со мной поделитесь этими стимулирующими средствами?
— Поделюсь. С вами охотно поделюсь. Письмо я получила с фронта. От... — Она слегка смутилась. — От друзей своих.
— Хорошие вести?
— Хорошие. Очень даже хорошие.
— Что, наступать собираются?
— Наверно, наступать.
— Ну, это приятные, приятные сообщения, — вздохнул он. — А я не знал, что вы танцуете, любите вальс.
— Люблю. Очень люблю. Но какие сейчас танцы, когда война столько горя приносит каждый день.
— Да, да, голубушка, танцы многие позабыли. А я вот, грешный, жизнь прожил, а танцевать не научился.
— Пускай поскорее война закончится. Тогда, тогда, я обещаю, Михаил Алексеевич, я научу вас. Хотя я танцами никогда не увлекалась. Разве вот только девушкой.
— А не поздно ли мне учиться?
— Не поздно, не поздно. У меня есть друг, который любит повторять: «Учиться всем пригодится».
Главный врач прошелся по кабинету, заложив руки за спину, будто обдумывая, принять ему или нет ее предложение. Остановился, призадумался.
— Что, Михаил Алексеевич, испугались?
— Нет, нет. Как же я могу отказать вам, голубушка? Я не о том. Сегодня вечером медицинская конференция, большой профессорский консилиум с участием высшего медицинского командования, представителей округа. Он состоится в госпитале. Там будут демонстрировать последние достижения хирургии, нейрохирургии. Вам придется меня сопровождать. Для вашего будущего как хирурга это будет полезной школой. Я вот все думаю, что бы нам показать там? У Верховцевой есть интересные операции, у Зильбер тоже. Правда, надо кое-что еще проверить, не торопиться. Да и ваша операция последняя. Откровенно, позавидовал. Я бы и то не решился так дерзать.
— Ну что вы, Михаил Алексеевич, — смутилась она. — Пока еще нет данных анализа. Я все же не сама ее делала. Вы мне кое-что подсказали.
— Именно кое-что. Нет, нет. Тут я не имею права с вами делить славу. Скромность мне ваша нравится, конечно. Будьте и впредь такой. Это всегда помогает. Но операцию вы провели блестяще. Я говорил уже со многими академиками в этом деле. Одни сомневаются, а другие не верят. Ну, так я пошел. Готовьтесь. И не забудьте.
— Нет-нет, что вы, Михаил Алексеевич. Быть на такой конференции для меня большая честь. Но при одном условии.
— Каком?
— Ни слова о моей последней операции.
Он откашлялся, поправил пятерней густую шевелюру. Так он всегда делал, когда волновался.
— Хорошо, хорошо. Даю слово, — и, помолчав, добавил: — Ну вы и женщина, я вам скажу!
Корсаков встретил Аленцову в гардеробной. Она сняла шапку, стряхнула густо набившийся снег. С мороза, с серебристыми снежинками в темных волосах, с высокой прической, она была красива. И сразу как вошла в вестибюль, много мужских взглядов потянулось к ней, как бы между прочим заинтересовавшись входной дверью, будто все они кого-то с нетерпением ожидали.
— Почти опаздываете, голубушка, — сказал Корсаков, помогая ей снять шинель.
— Почти не в счет, — ответила она, смотрясь в зеркало и поправляя прическу. И, щурясь, как все близорукие, оглядела вестибюль.
Он взглянул на ее новый темный джемпер, плотно облегающий грудь, и смутился, как мальчишка.
