Аленцова сидела грустная, подавленная, просматривала медицинский журнал. Но в голову ничего не шло. Несколько дней после скандала, устроенного в госпитале, она не могла прийти в себя. А сегодня три хулиганские выходки, еще похлеще. Зашел сосед, молодой парень — студент, попросил у нее учебник хирургии, а он набросился на него с кулаками и ударил: «Знаем мы эти штучки-дрючки. С книжек начинается, а свиданиями кончается». В трамвае встретил врача Кротова, оскорбил и хотел столкнуть с подножки, да вмешалась публика. Милиция составила акт и передала в военную комендатуру. Ходила в магазин, он за ней подследил и, когда она разговаривала с продавцом, обругал его и обещал намять бока. Какой-то ужас! Она не может никуда выйти одна. Теперь он не провожает ее, как прежде, а стоит, следит за ней из-за угла, когда она возвращается со службы. И во всем недоверие, подозрительность. Роется в ее сумке, книгах, осматривает вещи. И вид у него какой-то ненормальный. Враждебный взгляд исподлобья всегда прищуренных глаз и эта, противная ей, презрительная ухмылка.
— Ну так порешили на том, Нина! Давай мне сына. Родишь сына — на руках буду тебя носить.
— Саша, ну какой ты, право, навязчивый! Как что захотел, вынь и положь. А к чему все это, не соображаешь. Ты посмотри, в каких мы условиях. Комнатка — не повернуться. Война. Сами живем полуголодные. А ребенку надо много. И как мы будем жить на твою зарплату, если я уйду? Ты совсем не думаешь. И твои последние систематические выпивки. Что, мне по миру ходить тогда с ребенком?
Он лежал на кровати, заложив руки под голову.
— Знаю, знаю, не отговаривайся! Ребенка ты не хочешь не потому. Хвостом тогда нельзя крутить, вот ты чего боишься.
— Саша, как тебе не стыдно? Измучил ты меня своей глупой ревностью. Нельзя же издеваться над человеком и называть это любовью. Пусть наладится жизнь, а тогда и о детях будем думать. Ты мне только клянешься все и обещаешь, а ни одного обещания не выполнил. Учиться обещал — не учишься, пить бросить — не бросаешь. И главное, эта глупая ревность!
— Не любил бы, не ревновал. Вот ты не любишь, и тебе все равно, где я и с кем. А я могу завести себе кралю, будь здоров. Мужики сейчас в цене.
— Ах, оставь меня в покое! Заводи, ходи, делай как тебе угодно.
— Ну вот-вот! Я давно чувствую, что хочешь от меня отвязаться. На фронте путалась, здесь путаешься. Тебя кобели больше устраивают, чем порядочные мужья. Все знаю, и давно знаю! Меня не проведешь.
— Ну а зачем нам жить, если я такая? Давай разойдемся по-хорошему, как люди!
— Ишь чего захотела! «Разойдемся». Меня пока устраивает. А надоест, так меня не удержишь. Уйду. Просить будешь, молить, да поздно будет.
В дверь постучались.
— Войдите!
Вошла улыбающаяся Марина Саввишна.
— А где тут мой бывший подопечный? Как поживает?
Он вскочил с постели, стал обнимать ее.
— Проходите, проходите, Марина Саввишна! Забыли вы нас совсем. Сколько раз Риту встречал, приглашал вас в гости. Сам заходил на днях, никого дома.
Он суетился, не зная, куда ее посадить.
— Присаживайтесь прямо на кровать мою. Ну, Нина, давай угощай дорогую гостью!
— Спасибо, спасибо! Я отобедала только что.
— Что же это вы в гости с обеда? Нет, нет, Марина Саввишна, я вас так не отпущу. Рюмочку, моя добрая мамаша, мы с вами выпить должны. Я и слушать ничего не хочу.
Русачева глядела на печально улыбающуюся Аленцову.
— А что это, Ниночка, на вас лица нет? Бледные. Похудели вроде.
— Да вот не слушает мужа. Горит на работе. У всех регламентирован день рабочий, а она готова ночевать в госпитале.
— Нельзя, нельзя так, дорогая! Загубите вы себя.
— Раненых много прибывает последнюю неделю. Сталинградцы. И все со сложными ранениями. Ну и вот. Врачей не хватает. Одна с мужем уехала, две в декретный пошли. Вот так и приходится, когда за двоих, а то и за троих тянуть.
— А я от Канашова, моего старого доброго друга, письмо получила.
Она с радостью достала письмо из сумки. Аленцова еще больше побледнела. Он глядел, не сводя с нее глаз.
— Эх, Марина Саввишна, — вздохнул он. — Канашов не только ваш старый друг.
Она удивленно поглядела на Аленцову, на ее мужа.
— А вы его знаете?
— Я-то нет, а вот она, — кивнул в ее сторону, — до сих пор не может забыть.
— А что? Он человек хороший, порядочный, умный. Я-то его еще до войны знала: мужчина что надо.
Аленцова то холодела, то жар охватывал ее.
— Ну ладно, я вас оставлю на минутку, — сказал он, — схожу в магазин, а вы поскучайте пока одни. — И, одевшись, вышел.
Аленцова чувствовала, что он стоит и подслушивает под дверью, обняла Марину Саввишну и зашептала ей жарко в ухо. «Ох, что вы наделали, Марина Саввишна? Он же теперь мне жизни не даст. Изведет ревностью и подозрениями». На глазах ее показались слезы. Она почувствовала, как он, крадучись, уходил от двери. «Ушел», — сказала она.
— Подвела я вас, ох как повела! Не знала, честное слово, не нарочно! Не подумайте, что плохого хотела.
Аленцова махнула рукой, вытирая слезы.
— Теперь уж все равно. Как будет, так будет. Вы тут ни при чем.
Марина Саввишна глядела на нее, чувствуя себя виноватой.
