На следующее утро, почти одновременно, из Каховки выехали небольшой возок и бедарка. В бедарке сидела Реутова — седая, коротко подстриженная, в темном жакете, с кнутом в руках. Лицо ее избороздили глубокие морщины. Но глаза смотрели молодо, задорно.
Коня, запряженного в возок, погонял широкоплечий, плотный человек с лицом, загорелым от солнца, обвеянным ветром. Был это Федор Евстигнеевич Сикач.
Привычный, до любой точки знакомый пейзаж воспринимался в это утро как-то совсем по-другому.
Дорога сделала виток, и Реутовой открылся вид, всегда радовавший ее сердце. Далеко-далеко, почти до самого горизонта, тянулся колхозный сад. Она могла бы показать деревья, которые садила своими руками. Здесь была пустошь, поросшая таким бурьяном, что его приходилось корчевать. И первое, что сделала Реутова, двадцать лет назад впервые избранная председателем артели, — заложила сад. Однако не воспоминания занимали Матрену Леонидовну, когда бедарка поравнялась с деревьями.
Листва в абрикосовом саду шелестела тихо, грустно, словно тоскуя по плодам, что в этот год не отягощали ветвей, не сверкали среди зелени деревьев красно-оранжевыми красками. Красив был сад весной. Все зазеленело, зацвело, заиграло, запело. Но вот медленной чередой потянулись дни. Ни одной дождевой капли. А с песков ударил суховей. Сутки, вторые — свернуло цветки. И все…
Матрена Реутова лежала в те ночи без сна: триста тысяч сразу выпало из колхозного кошелька.
Реутова едет через колхозный сад. А возок Сикача, окутанный густым облаком мелкой пыли, несется по степи. В то утро у Федора Евстигнеевича были дела в правлении, в районном банке, в сельхозснабе. Но его потянуло в степь. Множество дум теснилось в голове. Сикач ехал, мысленно перебирая год за годом (а он тоже двадцать лет председательствовал в колхозе). И выходило так, что не было почти ни одной весны, лета, когда б не приходилось «драться со стихией».
Машинами, комбайнами, тракторами колхоз уже был обеспечен лучше, чем до войны. Люди закалены, вооружены знаниями, опытом. Только эти люди и могли на безводных землях, в условиях «скаженой» погоды, получать по 20–25 центнеров пшеницы. Такой урожай показался бы отцу Сикача сказкой. Какую же силу, веру и настойчивость нужно иметь, чтобы заставить землю так родить и так плодоносить сады и виноградники!
Но бывало и так. Посеяли по всем правилам. И на зиму хлеб ушел в хорошем состоянии, и перезимовал отлично. Только бы ему дождя весной дать. А его нет и нет. А потом, в самый налив зерна, заволокло небо дымом, явился суховей. Кружит он над степью и все сжигает, и ветер рвет растения, а у тебя сердце рвется, потому что колхозное добро пропадает.
Колхоз, знавший урожай хлеба в тридцать центнеров, порой насчитывал на гектаре только пять, а в садах иной год стояли голые деревья.
— Скажена погода, — шептал Сикач, вспоминая, как этот год неприглядно выглядит колхозный сад.
По вспаханному полю шел человек. Сикач присмотмся: не Ваня ли? Ваня — воспитанник колхоза Иван Михайлович Бондаренко. Мальчиком он осиротел, и колхоз его выводил в люди. Кормил, учил, снарядил в армию. С фронта Бондаренко пришел коммунистом. Работал ездовым. Потом пошел на курсы и теперь водит трактор. Все его звали Иваном Михайловичем. Сикач к нему тоже так обращался. Но про себя по-прежнему называл Ваней.
Убедившись, что это Бондаренко, Сикач крикнул:
— Давай быстрее, подвезу!
До тракторной бригады, куда Сикач ехал, было еще далеко.
Реутова, направлявшаяся к огородникам, услышала громкие выхлопы мотора. Тяжело пыхтели движки. Стоило немалого труда раскачать и поднять воду на огороды. Но какие чудеса свершала эта вода, какую силу плодородия она давала земле! Огромное поле, все усеянное большими сочными помидорами, казалось окрашенным в один яркий красный цвет, среди которого зелень кустов была незаметна.
Участок орошения занимал почти сорок гектаров. Он приносил артели большую прибыль. Весь район не сводил глаз с этого поливного огорода. Оросительные участки были еще в трех колхозах, добывших воду. А всех поливных земель в районе насчитывали гектаров восемьдесят.
— Капля в море, — рассуждала Матрена Леонидовна.
Радуясь успехам своей артели, она не могла не думать о соседях. Полив земель — давняя мечта каховских колхозов. В соседнем районе много лет работала опытно-оросительная станция. Здесь с поливных участков овощей снимали по четыреста пятьдесят центнеров с гектара, винограда — по сто пятьдесят, а с гектара сада по сто тридцать центнеров фруктов. Эти урожаи лишали покоя не один каховский колхоз.
Мимо прибрежных колхозов бежала днепровская вода. Вода внизу — земли на высоком берегу. Качать воду наверх, в гору? Какая же нужна колхозу для этого сила? Пробить колодцы? Добыть подземную воду и пустить ее на поля? Сколько же воды нужно для колхозных массивов! Подземная вода все не оросит. Доставать эту воду всегда трудно, тем более в степи, под Каховкой, где она лежит глубоко.
