Три месяца Юрко грузил на лесопилке бревна, послал домой десять долларов, даже купил себе ботинки. И вдруг словно гром среди тихого дня: хозяин закрывает лесопилку.
Прощай, Литтл-Коррент, впереди трудная дорога безработного, горестная для канадца и еще более страшная для пришельца издалека!
…Седьмой день застает стецевчан в Мессее. Засыпанная снегом, богом забытая дыра — хутор Мессей — кажется им раем: здесь в землянке в дыму не различишь лиц, но топится печурка. Из Мессея нужно идти еще двадцать миль в лес, чтоб на рассвете в обмороженные руки взять пилу, топор и начать с таким трудом добытую работу.
Весеннее солнце еще не успеет по-настоящему заглянуть в чащу онтарийских лесов, еще до того, как побегут первые ручьи талой воды, форман вычеркивает из списков лесорубов всех украинцев, поляков и болгар. Дальше пойдут многие месяцы безработицы, странствий по всему Онтарио, и когда в Садбери молодой Юрко случайно увидит себя в зеркале — на него посмотрит опухшее, посиневшее от голодухи лицо. Он не ужаснется, потому что везде видит такие же лица земляков. Много недель они питались одними бобами, но и бобы кончились. Мучит пустой желудок. Кружится голова. Подгибаются колени.
Воспоминания о недавних мечтах на «Полонии» вызывают теперь горькое чувство. Юрко гонит их прочь от себя. Теперь у Лычука одно желание: выжить! Оборвались многие, но еще не все нити, связывавшие Юрка с жизнью. Будет сделано немало попыток победить голодную смерть.
После всех бед появились наконец какие-то проблески. В Садбери Юрко работал то за ломоть хлеба, то за миску фасоли. Потом его взяли землекопом на строительство железной ветки. День здесь начинался задолго до рассвета и кончался после захода солнца. Платили доллар: за харчи высчитывали 65 центов, остальное за ботинки и комбинезон. Работа дьявольски трудная, и одежда, обувь на Юрке быстро изнашивались. Получив при расчете за месяц талон на 17 центов, Лычук понял: быть ему должником железнодорожной компании. Лучше уж, если удастся, рубить деревья.
И вот снова таежные леса, Мессей и трижды проклятая «Спаниш ривер ломбер компани». Через топь на отдаленные участки прокладывали дорогу. Рабочие волокли из лесу столетние деревья, резали каждое на три части, и Юрко с товарищем носили на плечах эти толстенные колоды по полкилометра, а то и по километру.
«Каторга», — думал Лычук, работавший как ломовая лошадь. В каких-нибудь пять американских лет он постарел на двадцать.
Годы безработицы сменялись у Юрия Лычука несколькими месяцами каторжной работы в лесу. Не было никакого просвета.
Бросил он родную землю,
В край чужой подался.
Там в ярме сгибал он спину,
Здесь он с ног валился.
Это о таких горемыках, как Юрко, писал в те дни за океаном молодой поэт Микола Тарновский. Он земляк и ровесник Лычука. Почти одновременно пересекли они океан. Поэт работал у Форда на заводе, а лесоруб из онтарийских лесов решил поискать свою долю под землей, — может быть, она туда закатилась. Лычук стал горняком. Сначала добывал никель в Садбери, потом золото в онтарийском Тимменсе.
А в Квебеке с палуб на берег сходили тысячи новых невольных эмигрантов. И по-прежнему заунывно гудели пароходные гулки.
ОТЕЦ И СЫН
В то время когда горняк Юрий Лычук, спускаясь в клети под землю, сетовал на судьбу, забросившую его в Канаду, другой Лычук, Юстин, живший в Стецевой, мучительно думал, куда бы уехать из села.
В Стецевой фамилию Лычук носят многие. Одни из них родичи, другие — однофамильцы. Юстин Лычук и Юрко Лычук только земляки. Отцы их не были связаны дружбой или родством, лишь общими горестями стецевских бедняков.
Юстин на несколько лет моложе Юрия Лычука. Когда Юрась уже пас за Стецевой скот, малый Юстин еще бегал по стецевским улицам. В юности, которой у них не было, им не довелось узнать друг друга, а там жизнь сделала одного стецевским батраком, а другого канадским рабочим.
За десять — пятнадцать лет после отъезда Юрия в Стецевой мало что изменилось. Велика ль разница от того, что вместо царского чиновника стал орудовать польский урядник. Перемен никаких, а беды все те же — безземелье, нужда, голод, болезни, подати, долги, темнота.
И по-прежнему люди едут из Стецевой куда глаза глядят…
У отца Юстина — Тодора Лычука — семеро сыновей и два морга земли. Как тут ни раскидывай, сколько ни думай — ничего не придумаешь, хоть живьем ложись в могилу.
А в старые, под прогнившей соломой, стецевские хаты уже стучалась новая весть. Аргентина! Сказочно богатая земля — золотое дно.
Новые многокрасочные плакаты на стенах давно не мазанных стецевских хат зовут: в Аргентину! Новые агенты-вербовщики, по-старому спекулирующие на мужицких бедах. Новый корабль «Флорида» сменил «Полонию», погибшую в океанской пучине. Но на «Флориде» все как на «Полонии», как на десятках подобных суден, по существу непригодных даже для перевозки скота.
На «Флориде» отец Юстина, Тодор Лычук, поплыл в Буэнос-Айрес. И началось…
