Хмурый зимний день. Часть вышла на отдых после напряженного боя. И вот растянутый между двумя деревьями занавес из двух плащ–палаток распадается. На сцене, на утоптанном снегу, стоит Рудольф Берзиньш с непокрытой гривастой головой и, блестя вдохновенными глазами, поет дерзкие боевые гимны, призывающие к победе. Потом сатирический скетч. Если по ходу действия актеру понадобится немецкая каска или плащ офицера, за этими предметами не нужно посылать в бутафорскую. Встает кто–нибудь из бойцов, выходит на дорогу и выбирает какие получше. Нынче их там много накидано вместе с немецкими танками и броневиками.
Умеют рассмешить своих бойцов эти талантливые, не знающие уныния люди. А смеются латыши не хуже наших украинцев. Но зато, когда они идут в атаку, сурово окаменевшие лица их внушают ужас врагу не меньше, чем грозные жала неумолимых штыков.
1941 г.
Погиб Панкратов. Погиб, сбитый над вражеской территорией.
Трижды в память погибшего товарища летчики совершали налеты на скопления и автоколонны немцев.
И эти вылеты назывались панкратовскими.
И вдруг — здравствуйте! Через две недели является наш Панкратов. На «газике» его привезли из лесу. В руках держит распущенный парашют, смятый в охапку, а лицо злое–презлое.
Ну все, понятйо, обрадовались, бросились к нему. Давай, говорят, рассказывай!
А он:
— Ну вас к черту!
И требует:
— Какой это балбес меня сейчас подбил, покажите его…
«Мессершмитт» — это верно, утром сбили. Но чтобы нашу машину?! Какая глупость!
А Панкратов еще сильнее разозлился и кричит:
— Да этот «мессершмитт» я и есть.
Ну, уж теперь совсем ничего не понятно.
Потом Панкратов успокоился и рассказал:
— Ну, где я пропадал? После того как подбили меня немецкие зенитки, очнулся я на земле. На голове кровь. Правая нога вывихнута. Вынул пистолет. Думаю, бесплатно не дамся. Жду немцев. А голова все сильнее крузкится.
Вдруг из кустов дед. Посмотрел на меня пристально, подошел к самолету, присел на корточки, под плоскости заглянул, увидел звезды. Обратился ко мне:
— Документы есть?
Потом стал он мне ногу вправлять. И дальше уж ничего не помню.
Вышло так, что я к партизанам попал. Через неделю уже с ними на дела ходил. Сохранилась у меня карта. За карту они меня очень уважали. Ну, что делали? Обыкновенно, что придется. Как–то я говорю командиру:
— Пора мне возвращаться, работать по специальности.
Командир говорит:
— Верно, только мы вас так не отпустим.
— То есть как это не отпустите?
— А очень просто. Неудобно, чтоб советский летчик от нас пешком уходил.
— Ну что ж, за автомобиль — спасибо.
— Нет, авто нам самим нужен. Мы тебе тут на стороне самолет подыскали. Там их шесть штук. Сначала все поджечь хотели, а потом решили: зачем все добро портить, если специальный человек есть.
Ну вот, ночью мы совершили налет на запасной немецкий аэродром. Пять «мессершмиттов» сожгли, на шестом дед–маляр намалевал партизанский лозунг и сказал: «Лети». Ну, я и полетел. Да только вы меня тут…
И Панкратов снова стал ругаться.
Командир эскадрильи сказал:
— Вы напрасно шумите, Панкратов, на «мессершмитте» написано не было, что вы на нем летите.
— Написано! — вызывающе ответил Панкратов.
И вдруг растерянно спросил:
— А клеевая краска от воды стирается?
— Стирается.
Тогда Панкратов вскочил и стал ругать себя за то, что шел на бреющем, а не над дождевыми облаками. Тогда бы надпись не смылась.
А была она очень хорошая — душевная.
Теперь Панкратов снова летает в нашей эскадрилье. Сбил уже восемь фашистских машин и, как собьет десятую, пообещал написать на своей машине снова те партизанские слова. Но что это за партизанские слова, он так никому и не сказал.
1941 г.
Танк был поврежден. Обессиленный мотор дотянул тяжелую стальную машину до белого, заснеженного березового леска и сдал.
И сразу стало тихо. Смеркалось. Темное небо висело над землей.
Танк остывал. Стальные стены покрывались внутри толстым пушистым инеем. Холодно так, что дышать было больно. И металл, прилипая к телу, жег.
Всю ночь механик–водитель Виктор Григорьев поправлял поврежденный мотор. Но ни разу, изнемогая от стужи, он не забирался внутрь танка, где теснились друг к другу остальные члены экипажа, обогреваясь возле паяльной лампы. К утру повреждение было устранено, мотор работал, и по всей машине разлилась теплота. Виктор Григорьев привел машину на базу.
Когда Григорьев вышел из танка, товарищи увидели лицо его — оно было покрыто сухими темными пятнами ожогов стужи. Когда Григорьев снял перчатки, товарищи увидели его руки — они опухли. Изодранная, обмороженная кожа запеклась кровью.
А Виктор улыбнулся и сказал:
— Бывало, на курорте солнцем обжигались, а на морозе — чего ж тут удивительного.
На следующий день подразделение готовилось снова к бою. К Григорьеву подошел знакомый танкист и сказал:
— По приказу командира машину поведу я.
Григорьев побледнел бы, если бы могло бледнеть его потемневшее, обмороженное лицо.
Григорьев явился к комиссару батальона Челомбитько и с горечью заявил:
