Я уехал в Нормандию, в местечко Ипор
За завтраком, после неизбежных вопросов о том, хорошо ли спали, приятно ли было купанье и как вообще ваши дела, начинается разговор на политические темы.
Прежде всего, конечно, каждый считает своим долгом сказать нечто по поводу конгресса железнодорожных рабочих и саботажа. Буржуа из Руана жестоко ругает «всех этих забастовщиков, разбойников и пьяниц». Профессор, пожимая плечами, замечает, что, конечно, это очень неприятно сломать себе шею при поездке, например, из Ипора в Париж… «Но социальная борьба неизбежна».
Республиканец произносит маленькую парламентскую речь о сильной власти и о «belle France»,716 на достоинство которой посягают свирепые анархисты.
Затем возникает разговор о России.
– Сильна ли в вашем парламенте партия нигилистов? – спрашивает меня буржуа из Руана.
Я отрицаю ее существование, но все с сомнением качают головою и утешают меня тем, что пройдет «триста или четыреста» лет – и Россия будет на культурном уровне Европы…
– Довольно политики, – говорит профессор с приятною улыбкою, – поговорим о чем-нибудь не столь грустном… В последнем номере
Вопрос обращен к депутату. Депутат, конечно, слышал. Начинается французский разговор о философии.
– Бергсон – талантливый человек, но скажите, зачем эта сложность и неясность? У Бергсона слишком абстрактный еврейский ум. Мы, слава Богу, живем в двадцатом веке и, надеюсь, имеем право быть трезвыми. Идеи должны быть ясными – это прежде всего. На что нам запутанная его теория
Но и эта тема не увлекает нашего общества. Начинает щебетать
Но в это время приносят газеты, и мы читаем о казни двух матросов в Тулоне. Они убили товарища из-за трех су.
Эта тема интересует всех не менее купальных костюмов.
– Какие звери! Из-за трех су! Что оставалось делать военному суду! Конечно казнить…
– Да, но зачем эта слишком долгая церемония? Два с половиной часа на площади перед войсками и народом!
– Вы обратили внимание, что один из осужденных все время курил? Так и умер с папироскою в руках…
– Да, да… Как же! Он спросил у священника, который его исповедовал: «А что, там наверху не будет уже, пожалуй, табачных лавок?» – а тот ему ответил: «Там найдется кое-что получше»…
– Да, да… А вы знаете, в тот год, когда действие статьи о смертной казни временно было приостановлено, количество преступлений значительно увеличилось…
– О, еще бы!
Я живу на берегу моря. Из моих окон видны фалезы.721 Зеленые волны то приходят, то уходят и как будто зовут в неизвестную даль.
Морской берег живет неустанно и многообразно. Рыбаки и жены их чинят сети, потрошат рыбу, сушат паруса, исправляют снасти и то спускают в море, то снова вытаскивают на берег черные рыбацкие суда – посредством каната, наверченного на вращающийся столб с поперечными «упорами».
Во время отлива, когда обнажены прибрежные камни и открывается морское дно на четверть километра, приходят дети и подростки в купальных костюмах, босые, с сетками в руках, чтобы ловить крабов и собирать ракушки.
А перед обедом, на пляже, во время прилива собираются съехавшиеся сюда парижане и руанцы. Иностранцев здесь, в Ипоре, почти нет. И нет совсем международной курортной суеты. «Казино» здесь скромное, и публика ненарядная.
Купаются вместе – и мужчины, и дамы. Толстый учитель плавания бродит от каната к канату, держа за подбородок учащихся плавать.
В одиннадцатом часу Ипор спит.
От Ипора до Руана два часа езды, и я решил поехать в Руан, на родину Флобера,722 где теперь, кстати, ретроспективная выставка нормандского искусства по поводу тысячелетия.
Я приехал в Руан в воскресенье утром, в десять часов, и пошел слушать мессу в собор,723 чей дивный кружевной фасад пленяет меня больше, чем парижская Notre Dame. При входе молодой человек в пестром галстуке кричал неистово:
