Первое официальное заседание переговоров по ОСВ должно было начаться в Хельсинки 17 ноября 1969 года. Поскольку мы проверили все составные элементы и отсутствие какого-либо правительственного консенсуса, мне казалось самым мудрым рассматривать это заседание как пробное. Мы не хотели давать Советскому Союзу возможность добиться пропагандистского успеха или идти на риск провала, выдвинув явно неприемлемые предложения. Джерард Смит поддержал эту точку зрения по своим собственным соображениям. Он боялся, что ему могли не понравиться указания, которые президент, вероятнее всего, собирался ему направить. Он надеялся использовать первую встречу, чтобы заполучить советские предложения, которые он сам предпочел бы по запрету ракет ПРО и мораторию на испытания ракет МИРВ. Как часто бывает при больших бюрократических аппаратах, разные мотивы привели к указаниям, в которых речь шла о том, что первый раунд переговоров был посвящен разработке рабочей программы и рассмотрению мнения советской стороны по процедурным вопросам. Мы дали понять нашу готовность обсуждать ограничения как по наступательным, так и по оборонительным системам вооружений. Должна была быть подчеркнута важность проверок и контроля. Для того чтобы не вызывать излишнего энтузиазма, делегации рекомендовалось направлять любые предложения по МИРВ и другим мораториям на усмотрение Вашингтона.
Первый раунд переговоров по ограничению стратегических вооружений начался, как и было запланировано, и продолжался до 22 декабря. Первый тупик образовался по вопросу о том, что считать стратегическим оружием. Советская сторона определяла «стратегическим» любое оружие, которое могло достигать территории другой стороны, тем самым охватывая наши самолеты передового базирования в Западной Европе, равно как и нашу авианосную авиацию, но ловко исключая свои собственные баллистические ракеты средней дальности и большой флот бомбардировщиков среднего радиуса действия, нацеленных на Западную Европу. Этот план имел дополнительное политическое преимущество в разработке разграничения между нашими озабоченностями по поводу вопросов безопасности и имеющимися озабоченностями Западной Европы, таким образом, напрягая западный союз. Даже не стоить говорить, что мы отвергли советское определение. Советская сторона аналогичным образом подняла вопрос об «отказе от распространения» ядерных вооружений, что поставило под вопрос наше сотрудничество с нашим британским союзником по ядерным делам и фактически со всем военным механизмом НАТО.
Советы больше всего хотели вести переговоры о системе вооружений, против которой возражали многие специалисты, потому что, как они утверждали, это сделает невозможным ведение переговоров по ОСВ – речь шла о системе ПРО. И во многом, к удивлению нашей делегации, на переговорах по ОСВ советская сторона не проявила интереса к запрету ракет МИРВ. Они не поднимали этот вопрос или всего лишь просто реагировали, когда мы касались его. В целом их тон был четким, не полемичным, деловым и серьезным.
Я оценил результаты на информационном брифинге в Вашингтоне 18 декабря:
«Нам говорили многие перед поездкой в Хельсинки, что если мы отправимся туда без какой-то платформы, то Советы утратят к нам доверие, или нам говорили, что если мы не поедем туда с детальной платформой, то Советы захватят плацдарм и заполонят его своим собственным представлением.
На самом деле случилось удивительное дело: советские приготовления приняли почти такие же формы, что и наши, то есть они осуществили детальный анализ проблем, и я считаю это одним из наиболее обнадеживающих признаков, независимо от исхода следующей фазы переговоров».
Процесс переговоров по ОСВ со всеми его бюрократическими выкрутасами дошел именно туда, куда мы и хотели его довести. Мы не пожертвовали никакими стратегическими программами в качестве некоей входной платы. Не сделали никаких односторонних уступок. Мы дали возможность нашему правительству понять важность и сложность предмета переговоров, дали ясно понять Советам, что им лучше всего соблюдать четкость, а с пропагандой они никуда не придут. Но мы также были приверженцами прогресса. Мы не хотели относиться к ядерному оружию как просто к одному из видов оружия. Встав на этот путь, мы продвигались к ограничению стратегических вооружений, не питая никаких иллюзий, но также и не занимаясь проволочками, будучи приверженными безопасности и также будучи убежденными в том, что будущие поколения должны знать, что мы использовали все возможности, чтобы отвратить призрак ядерной войны. Мы никак не могли игнорировать нашу безопасность, не могли рисковать и оказаться в хвосте гонки; мы никогда не забывали, что будущее свободы зависит от нашей ядерной мощи. Но ядерное наращивание отличается от наращивания других вооружений на протяжении всей истории человечества. На кону жизни всех людей на земле. А это накладывает обязательство по контролю над вооружениями, от которого нам нельзя уклоняться.
