Никсону не очень-то нравились светские беседы. Он по этой причине быстро перешел к формулировке увязки между торговлей и кредитами и прогрессом на переговорах по ОСВ. Он сказал, что соглашение по ОСВ поможет ему получить поддержку в конгрессе на расширение торговых отношений. Косыгин и Брежнев настаивали на том, что торговля важна сама по себе. К нашему удивлению, Подгорный внезапно вмешался и сказал, что ОСВ важнее торговых связей, потому что затрагивает национальную безопасность. Брежнев согласился с этим, но добавил, что торговые дела «ближе к сердцам народа». Но Подгорного, однако, было не так-то легко сбить с толку, и он повторил, что договор ОСВ намного труднее и важнее. Роджерс не удержался и высказался, повторив то, что Никсон сказал относительно трудности завоевания поддержки в конгрессе по предоставлению режима наиболее благоприятствуемой нации, если не будет других соглашений. Подгорный упорно стоял на своем: хотя торговля важна, договор ОСВ, тем не менее, гораздо важнее. В итоге Косыгин перешел на другую сторону, подчеркнув важность достижения соглашения по ОСВ в ситуации, когда Соединенные Штаты и Советский Союз сохраняют практически монополию на ядерное оружие, в действительности «другой альтернативы нет». Никсон, в поисках способа избежать взрыва, аналогичного тому, что случился в Ханчжоу, предложил, чтобы Громыко и Роджерс сосредоточились на вопросах европейской безопасности, и тем самым дал понять, что я должен заняться всеми остальными темами. Брежнев понял этот намек и предложил Громыко и мне поработать над договором по ОСВ. Пока мы будем заниматься этим, добавил он довольно умело, могли бы подумать и над основными принципами, которыми должны руководствоваться две наши страны в развитии своих взаимоотношений. Брежнев также отметил, что участникам переговоров по ОСВ в Хельсинки до сих пор не удалось достичь соглашения по одной или двум позициям, и предложил, чтобы он и президент рассмотрели их в 16.00 на своей отдельной встрече. Разрешив процедурно-бюрократические вопросы, первое пленарное заседание достигло своей главной цели и на этом закрылось. Самой очевидной ее жертвой стал Громыко, поскольку был уполномочен вести переговоры с каждым представителем американской бюрократии, а также и принимать участие во всех пленарных заседаниях.
Это определило тональность всех остальных официальных заседаний. За исключением дискуссии по ОСВ и краткой итоговой дискуссии по Вьетнаму, советская команда действовала по принципу «тройки» Косыгина, Подгорного и Брежнева. Брежнев обычно делал вступительное заявление от советской стороны, с демонстрацией получения полного согласия со стороны своих коллег и предоставления им широких возможностей для собственных высказываний. Подгорный использовал трибуну спорадически. Косыгин, дисциплинированный и решительный в своих суждениях, взял на себя бремя дискуссии по экономическим делам после вступительных высказываний Брежнева и председательствовал на одном пленарном заседании, на котором Брежнев отсутствовал.
С американской стороны состав зависел от тематики обсуждения, а поскольку советская сторона систематически меняла темы бесед, то временами возникали сражения по поводу состава участников. Я принимал участие во всех встречах на высшем уровне и был единственным старшим советником из тех, которые имели дело с ОСВ и Вьетнамом. Когда обсуждались экономические темы, – как на первом пленарном заседании 23 мая и после обеда 25 мая, – присутствовали Роджерс, Питер М. Фланиган (помощник президента по международным экономическим делам) и даже Рон Циглер. Дискуссии по Европе 24 мая проходили с участием Роджерса, как и его советников по Государственному департаменту. Обмен мнениями по Ближнему Востоку во второй половине дня 26 мая проходил с участием всего советского руководства, но только трех американцев – президента, меня и Питера Родмана в качестве записывающего. Но поскольку участие Государственного департамента во встрече на высшем уровне было более частым и более заметным, чем это было в Китае, мы избегали внутренних разногласий, которые так омрачили конец пекинского саммита.
