Когда мы встретились снова на следующее утро, я передал ничем не примечательный параграф из трех предложений для согласованного заявления по Вьетнаму. (В рабочем проекте всего коммюнике было оставлено пустое место для него. Я предложил, что, возможно, мы так и оставим, это, несомненно, было бы новым подходом. Громыко страдальчески поморщился.) Предсказуемо Громыко отклонил наш вариант. Не было иного выбора, кроме возврата к «беспринципному» формату шанхайского коммюнике. Каждая сторона констатировала собственную позицию. Советская поддержка Ханоя была выражена в мягкой форме, общие взгляды отсутствовали. Ханой, короче говоря, оставался в одиночестве.
Так Громыко и я прошлись по всему коммюнике, пока Никсон посещал Ленинград. То, что я пропустил экскурсию в Ленинград, привело к постоянной шутке между Громыко и мной. Советская сторона пообещала компенсировать, отвезя меня в Ленинград во время моей следующей поездки в Советский Союз. Во время каждого из моих многих очередных визитов в СССР Ленинград был в изначальной программе моего пребывания. Но каждый раз мы были вынуждены отменять экскурсию из-за большого объема работ в Москве. В конце концов я сказал Громыко, что сомневаюсь в том, что Ленинград действительно существует; это было в основном некое подстегивание, чтобы я был более податливым. Громыко в опровержение спрашивал меня: «Где ж тогда у нас проходила революция?» «В Санкт-Петербурге», – не мог я удержаться от такого ответа.
В коммюнике имелась благоприятная ссылка на Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, сходная с теми формулировками, которые содержались в заявлениях, подписываемых Москвой с нашими европейскими союзниками; она не привязывала нас ни к какой конкретной дате. Наша стратегия заключалась в том, чтобы увязать европейское совещание с переговорами о сокращении вооруженных сил, а также и того, и другого с окончанием Вьетнамской войны. Наш подход к расширению экономических отношений был аналогичным; он стал бы пряником для сдержанного политического поведения Советов. Не было сделано никаких попыток обсудить конкретные коммерческие договоренности; была учреждена американо-советская экономическая комиссия для содействия расширению торговли в общем плане. На июль был запланирован визит в Москву министра торговли Питера Петерсона с целью начать обсуждение связанных вопросов урегулирования советских долгов по ленд-лизу и статуса наиболее благоприятствуемой нации для Советского Союза. Выработка коммюнике проходила гладко и впервые без внутренних напряженностей в рядах американской делегации.
Я вполне учел опыт поездки в Китай, чтобы предложить участие Государственного департамента в этой работе. Помощник государственного секретаря по европейским делам Мартин Хилленбранд был уполномочен на это задание, которое он исполнил со спокойным мастерством. К завершению встречи в верхах Громыко без всяких объяснений выложил «Основные принципы американо-советских отношений», согласованные в апреле. Хилленбранд, будучи тоже профессионалом, знал, что эти принципы никак не могли появиться в существующем виде от советских разработчиков, но он был слишком умен, чтобы из этого сделать проблему. Поэтому мы провели встречу в верхах впервые без конфронтации между Белым домом и Госдепом.
Заявления о принципах не находят широкого отклика среди нашего прагматичного общества; совершенно очевидно, что они не являются самоутверждающимися. Принципы, подписанные в Москве, подтверждали важность избегать конфронтации, необходимость взаимной сдержанности, неприятие попыток использовать напряженность в других районах для получения односторонних преимуществ, отказ от претензий на специальные привилегии той или другой страны в любом регионе (что мы интерпретировали как отрицание доктрины Брежнева), желание мирно сосуществовать на этой основе и стремиться к более конструктивным долгосрочным отношениям.
Разумеется, эти принципы не представляли собой имеющий юридическую силу контракт. Они были предназначены установить стандарт поведения, на основании которого следовало судить, происходит ли реальный прогресс, ради которого мы могли бы оказывать сопротивление их нарушению. В течение четырех лет мы подтверждали нашу убежденность в том, что у государственных деятелей нет более почетного долга, чем уменьшать опасность ядерной войны. В сравнении с ее угрозами достижения, полученные в результате постоянных посягательств, несомненно, будут весьма ничтожными. Но в наших умах усилия по уменьшению опасности ядерной войны при помощи установления контроля над вооружениями должны были быть связаны с окончанием постоянного советского давления с целью нарушения глобального баланса сил. Мы были привержены мирному сосуществованию и в такой же степени были полны решимости отстаивать баланс сил и ценности свободы. Если мы выполним
