Я посетил советское посольство вечером 30 сентября для закрытой двухчасовой встречи с Громыко. Я повторил ему свое мнение о трудностях урегулирования ситуации на Ближнем Востоке в рамках закрытого канала связи в отличие от Берлина. По Берлину все стороны, которые были затронуты этой проблемой, хотели достичь соглашения; это было отнюдь не так с Ближним Востоком. Я указал на то, что не хочу подключаться от имени президента, пока не будет хорошего шанса на достижение соглашения; именно по этой причине я предлагал сперва провести предварительные переговоры. Главный вопрос был не в конкретике, на сколько километров отойдут израильтяне – на 40 или 20 – от Суэцкого канала, а в том факте, что израильский уход будет иметь огромное символическое значение. Египет должен решить, хочет ли он реальность или теорию; не было никакой возможности достичь соглашения сейчас по конфигурации окончательного урегулирования. Чем больше теологии будет включено нами в промежуточное соглашение, тем меньшей будет вероятность его заключения. Действительно, если бы я хотел потянуть время, то настоял бы на том, чтобы в промежуточном соглашении конкретнее высказались об окончательном урегулировании, потому что его участники никогда не договорились бы ни о чем. Если президент и я должны принять участие, то это должно происходить на основе возможности прогресса; это означало бы для меня, что должна сохраняться какая-то неопределенность конечного результата.
Громыко отверг такой подход. Он настаивал на том, что промежуточное соглашение должно быть увязано конкретно и детально с окончательным урегулированием. Он утверждал, что не может быть первой стадии до тех пор, пока не будет выработано все урегулирование и не будет установлен точный график. Окончательное урегулирование, по советскому мнению, должно произойти не позднее чем через год после промежуточного соглашения, хотя продолжительность промежутка подлежала обсуждению на переговорах. (Громыко не объяснил, в чем было значение промежуточного соглашения при таких обстоятельствах.) Он придерживался мнения о том, что окончательное соглашение должно включать полный израильский уход с оккупированных территорий всех арабских государств. Другими словами, Советский Союз по-прежнему поддерживал максимальную арабскую позицию, не обращая внимания на тот факт, что при таких обстоятельствах у Израиля отсутствует мотивация в плане промежуточного соглашения, а у нас нет стимула продолжать работать вместе с Москвой. Не было признака готовности Советского Союза побуждать своих марионеток проявлять гибкость. Однако Громыко выдвинул перед Никсоном в его убежище предложение, которое внешне выглядело заманчивым изменением в стандартной советской позиции. В случае всеобъемлющего урегулирования, как сказал Громыко, Советы были бы готовы вывести свои вооруженные силы с Ближнего Востока, присоединиться к эмбарго на поставки вооружения в этот район и принять участие в гарантиях по урегулированию. Но, как обычно, в этих предложениях было не так много интересного, чем казалось на первый взгляд. Нас по-прежнему просили заставить Израиль признать границы, которые он считал не отвечающими интересам его безопасности. Обещанный вывод советских войск наступит
Но Громыко, по крайней мере, добавил новые ингредиенты, которых было достаточно для того, чтобы подзаправить «исследовательские» дискуссии между Добрыниным и мной. Это, в свою очередь, придавало бы стимул Советам по поддержанию спокойствия на Ближнем Востоке в течение следующего года – стратегии, которая только усилит египетское беспокойство по поводу советской политики.
