В любом случае я был убежден в том, что это не было полностью нашим выбором вести переговоры или нет. Если Ханой воспринимал нас как препятствие, он мог «предать дело огласке». Прими он рамки наших предложений и сообщи открыто об этом (что на самом деле он в итоге и сделал в октябре), то поставил бы нас в незавидное положение внутри страны, независимо от величины отрыва Никсона по опросам общественного мнения. Мы в таком случае повторяли бы классический синдром Вьетнамской войны, когда оказывались вынужденными шаг за шагом идти на уступки, процесс, который подрывал власть, независимо от исхода дела. Войну следовало закончить, на мой взгляд, демонстрацией, что наше правительство контролирует положение дел, а это требовало дипломатической инициативы. В силу всех этих причин я продолжил переговоры, с согласия Никсона, но без энтузиазма с его стороны.
В июне северные вьетнамцы злорадствовали по поводу того, что возвращение к пленарным заседаниям представляло собой великую победу над Соединенными Штатами. И они вернулись к своей старой тактике оказания давления, пригласив в Ханой тех, кого они считали ведущими американцами, на сей раз профсоюзных руководителей и журналистов. Я предупредил Добрынина 30 июня о том, что, если Ханой повторит свои действия предыдущего года, – будет чинить препятствия в открытую, ведя серьезные переговоры в приватном порядке, – мы прервем такие переговоры. Добрынин сочувственно хмыкнул (по крайней мере, я предположил, что его хмыканье отдавало сочувствием; в любом случае, был благоприятный момент, что намек будет передан в Ханой).
Нашей основной стратегией на секретных переговорах, начавшихся 19 июля, станет отсутствие каких бы то ни было новых предложений до тех пор, пока намерения Ханоя не станут яснее. Я попытаюсь постепенно лишить политические предложения Ханоя реального оперативного содержания, например, в ответ на их предложение о коалиционном правительстве внести наше утешительное предложение о создании совместной избирательной комиссии. Если Ханой подыграет нам, мы могли бы постепенно выйти с подходом двух дорожек, который предлагали изначально: урегулирование военных вопросов и решение политических вопросов преимущественно на будущие переговоры между заинтересованными сторонами. Такого рода урегулирование сохраняло бы наших союзников и давало бы им возможность определить свое будущее, – что на самом деле было именно тем, к чему мы стремились.
В начале июля мы направили Хэйга в Сайгон для оценки ущерба от войны и консультаций с Нгуен Ван Тхиеу по вопросу о позициях, которые предлагали занять. Хэйг встретился с Тхиеу 3 июля, но увидел совершенно другого руководителя, чем тот, с которым мы имели дело до сих пор. Армия Тхиеу прошла испытание в боях; он считал, что Ханой больше не сможет нанести ему поражение, разумеется, до тех пор, пока наша воздушная мощь была в его распоряжении и поддерживала его. Он рассчитал – почти безошибочно, – что может использовать наши выборы в своих целях, разыгрывая перманентное нежелание Никсона повторять тактику давления Джонсона времен 1968 года. Более того, Нгуен Ван Тхиеу понимал Ханой намного лучше, чем мы. На протяжении всех лет работы Администрации Никсона реальной причиной, по которой он не выступал против наших предложений на переговорах, было мнение, что все они будут отвергнуты Ханоем. Он считал их ценой, которую ему приходится платить за продолжающуюся американскую поддержку. Но в 1972 году он прочувствовал компромисс еще даже до того, как большинство американцев это могло почувствовать. Как и я, он, как представляется, был убежден в неизбежности серьезных переговоров. Однако наша проблема и проблема, стоявшая перед ним, были совершенно иного порядка. Компромисс становился началом, а не концом масштабных проблем в Южном Вьетнаме. Мы уходим; Южный Вьетнам остается. Ханой никогда не отказался бы от своего непримиримого устремления к победе. Рано или поздно, но Южному Вьетнаму пришлось бы воевать в одиночку. Идти до полной победы представлялось самым разумным для Тхиеу и, вероятно, не более дорогостоящим, чем достигнутые сейчас компромиссы. К сожалению, это был не наш выбор. Даже если Ханой не принял бы неожиданно наши предложения, новый конгресс заставил бы нас пойти на урегулирование на худших условиях – уход в обмен на возврат военнопленных, – чем те, к которым мы бы стремились на переговорах. Было вполне понятно, что Нгуен Ван Тхиеу стал бы продолжать настаивать на победе, что потребовало бы несколько лет американского, как, впрочем, и южновьетнамского, напряжения сил. Но у нас не было никаких резервов в стране для проведения такого курса. Нам повезло бы, если бы мы заполучили условия, которые Никсон выдвинул 8 мая, прежде чем конгресс не заставил нас при помощи голосования покончить с войной.
