Телеграмма, которую я получил от Хэйга после встречи 11 декабря, проливала свет на умонастроения в Вашингтоне. Президент хотел, чтобы я держался как можно дольше, пока оставалась надежда на урегулирование; вернулся на консультации, если я считал, что тупик будет непреодолимым; сделал перерыв, но не прерывал переговоры; устроил брифинг для прессы, если он решит возобновить бомбардировки. Хэйг по моей просьбе сказал Добрынину о состоянии наших переговоров и дал ему знать, что обещанное советское посредничество явно было неэффективным. Добрынин произвел какие-то двусмысленно полезные звуки. Я продолжал информировать о состоянии дел китайского посла в Париже Хуан Чжэня. Он даже не притворялся, что Пекин предпринимает какие-то шаги, хотя он был само дружелюбие. Перед моей следующей встречей с Ле Дык Тхо я узнал об очень жестком выступлении Нгуен Ван Тхиеу перед местным национальным собранием, в котором отвергались в очередной раз существующие рамки переговоров.
Когда я размышляю о событиях того периода, то восхищаюсь смелостью того бесстрашного руководителя, который, находясь под ударами многотысячных войск противника и прессингом со стороны его единственного союзника, тем не менее, упорствовал в своей сложной маневренной игре между противоположными интересами. Он неустанно стремился продемонстрировать своему народу одновременно, что является истинно вьетнамским националистом, а не марионеткой Соединенных Штатов, что способен обеспечивать руководство даже в мирной обстановке, чтобы оказывать сопротивление коммунистическим захватчикам (под чьим господством огромное большинство населения ни тогда, ни сейчас не хотело жить) и что не был препятствием на пути к миру. Он маневрировал в этих сложных условиях с мастерством и решимостью, в целом делая все для народа. В то время наши потребности расходились. И в таком случае для нас воздействие его предельного эгоцентризма было издевательством над нашими жертвами, разрушением его собственных позиций в Америке и навязыванием нам растущих финансовых издержек и людских жертв.
Никсон вооружил меня перед встречей с Ле Дык Тхо 12 декабря посланием, которое надо было ему зачитать. Оно противоречило его директивам предыдущего дня пойти на уступку как последнему средству и показывало, что, каковы бы ни были его маневры, как только он проанализирует проблему, то Никсон сделает то, что посчитает правильным. Подготовленное в расчете на перерыв в переговорах послание давало мне указание сказать Ле Дык Тхо, что ни при каких обстоятельствах мы не пойдем на плохое урегулирование, и что до тех пор, пока северные вьетнамцы не прекратят быть такими неуступчивыми, не будет никаких дальнейших уступок с американской стороны.
12 декабря утром эксперты во главе с Салливаном, с нашей стороны, и заместителем министра иностранных дел Нгуен Ко Тхатем, с другой, встретились вновь. Северные вьетнамцы по-прежнему отказывались как обсуждать наши проекты протоколов, так и передать нам свои собственные варианты. Ле Дык Тхо тем временем получил директивы по демилитаризованной зоне. У него было предложение, в котором опускалось слово «гражданские» из моей формулировки для разрешенного перемещения через ДМЗ. Другими словам, Ханой хотел оставить открытым право военного транзита через демилитаризованную зону – один из весьма ловких дипломатических трюков, который вызывал еще больше сомнений по поводу запрета на проникновение. Для того чтобы облегчить нашу боль, Ле Дык Тхо в заключение представил протоколы относительно прекращения огня и механизма международного контроля. Он теперь упредил наш план, проинформировав меня о том, что решил отбыть из Парижа в Ханой в четверг 14 декабря, что займет у него четыре или пять дней. Он не сможет урегулировать что-либо, пока лично не сможет переубедить упорствующих в составе политбюро, которые постоянно доставляли ему неприятности, особенно по вопросу о ДМЗ. Он пообещал вернуться, если понадобится, но полагал, что мы сможем урегулировать оставшиеся вопросы при помощи обмена письмами, – очевидная абсурдность при наличии множества технических деталей, по-прежнему требующих внимания. Все это попахивало душераздирающей идеей о миролюбивом Ле Дык Тхо, сдерживаемом воинственно настроенными коллегами от возможности пойти на уступки; но это отвечало цели Ле Дык Тхо затягивания дела без (как он надеялся) того, чтобы дать нам повод пойти на ответные меры. Ле Дык Тхо согласился встретиться со мной на следующий день в теперь уже тщетной надежде на прорыв и рассмотреть выводы экспертов, которые будут наконец-то разбираться с протоколами.
Я докладывал в Вашингтон в конце дня 12 декабря следующее:
