— Танкисты, — сказал Глебов, — передайте уральцам, что мы не пожалеем себя, чтобы отстоять Родину, и мы ее отстоим. Поезжайте, ребята, получите танки — и опять к нам, на фронт. Война только начинается, а кончим ее в Берлине. — Глебов сделал небольшую паузу, отдышался и продолжал: — В такой день не хотелось вас огорчать, но приходится, ничего не поделаешь: у вас будет другой комбат. Драгунскому присвоено звание капитана, и по решению Военного совета армии он сегодня вступает в исполнение должности начальника штаба дивизии. Командиром вашего батальона назначен старший лейтенант Коханюк.
По строю прошел легкий шумок. Все обернулись в мою сторону — я стоял на правом фланге батальона.
— Мне понятно ваше удивление, — продолжал Глебов. — Но вы отлично знаете, какие потери понесла дивизия за последние дни…
Коханюк подал команду: «Вольно! Разойдись!»
Я подошел к Глебову.
— Виктор Сергеевич, я же согласия не давал. Нет у тебя таких прав, чтобы оставить меня в пехоте. Не отрывай меня от батальона. Я его формировал, с ним два месяца воевал и хочу в дальнейшем вести его в бой.
Подошли командиры взводов и рот. Раздались голоса: «Пусть капитан останется с нами».
Глебов приблизился ко мне вплотную и сказал:
— Мне не дано права отменять приказ старшего. И вообще не нужно кичиться тем, что ты танкист. Для меня не менее почетно звучат слова «пехотинец», «летчик», «артиллерист». При одном условии, конечно: если люди, о которых идет речь, умело бьют врага.
Глебов уехал к себе на КП. Простились мы с ним холодно.
Было далеко за полдень, когда мои боевые друзья уселись в машины.
Я обошел всех, простился.
Коханюк поднял сигнальные флажки, подал команду «Внимание! Заводи!», и колонна тронулась по тому самому Ржевскому тракту, по которому в июле мы шли на фронт.
На пригорке у дороги остались три человека: Федорова, Лаптев и я.
Машины уходили все дальше на восток. Они постепенно превращались в маленькие черные точки, но еще долго в ушах у нас отдавались звонкие голоса ребят, звучали их слова: «До встречи в Берлине!»
Я забегаю далеко вперед, потому что не люблю книг «без конца». В своих воспоминаниях, конечно, постараюсь рассказать о судьбе всех друзей и однополчан. Но жизнь иногда не ждет окончания книги и сама дописывает за нас судьбы героев.
Так случилось однажды со мной. Было это в октябре 1961 года. Мне выпала тогда честь быть делегатом XXII съезда КПСС. Жил я в гостинице «Украина» и ив окон номера с удовольствием смотрел на Москву в вечерних огнях. В тот вечер рядом со мной стоял, прижавшись ко мне плечом, человек, дружба с которым прошла через всю мою юность и зрелые годы. И он, словно читая мои мысли, спросил:
— Дима, а помнишь наше дежурство на крыше? Помнишь ночную Москву сорок первого?
— Володя, а помнишь нашу клятву? — в тон ему откликнулся я.
Читатель уже, очевидно, обо всем догадался.
Да, это был тот самый Володя Беляков, с которым мы поклялись в 1941 году вместе пройти по военным дорогам. Не так уж удобно называть его сейчас Володей, но полковник Владимир Иванович Беляков по-прежнему юношески строен, и в его черной как смоль шевелюре я не вижу ни единого седого волоса.
Ну а если бы он даже и поседел, как я, разве перестал бы он быть для меня Володей?
Я забыл сказать, что стояли мы у окна не вдвоем: по другую сторону от меня прижался к оконному стеклу… молодой Володя Беляков.
Да-да, самый настоящий Володя Беляков — сын моего друга!
— Папа, дядя Дима, что за крыша? Какая клятва? — сразу забросал он нас вопросами.
Владимир Иванович обнял за плечи меня и своего сына и просто ответил:
— Мы с дядей Димой поклялись в 1941 году, что ты увидишь эти огни.
— Ну да… — разочарованно протянул Володя. — Будто я не знаю, что тогда меня и на свете не было…
Мой друг засмеялся и неожиданно замолк.
Мне захотелось тут же рассказать сыну друга, который так похож на своего отца в юности, все, что я знаю о Владимире Ивановиче, о нашей дружбе, о «трех танкистах». Но стоит ли бередить молодую душу тяжелыми рассказами? А может, нет необходимости ограждать младшего Белякова от того, что мы видели и пережили? Может, ему полезно услышать историю комсомольского батальона? И почему, собственно, он не должен знать, о чем в эти минуты думали мы с его отцом?
А думали мы о нашем незабвенном друге Павле Жмурове.
Он вырвался на фронт следом за мной. На войне, к сожалению, не учитываются дружеские чувства и привязанности, иначе наша неразлучная троица оказалась бы вместе.
Всю войну мы пытались объединиться, но не получилось. Следы Павла Жмурова затерялись, а с Володей Беляковым я поддерживал регулярную связь. Он сохранил все мои письма, которые я писал в окопах и блиндажах, в танках и автомашинах, в госпиталях и даже на санитарных носилках… Тогда, в 1961 году, я еще не видел этих писем и даже вроде опасался перечитывать их. Хотя Владимир Иванович уверял, что они вполне заменят мне дневник и будут очень полезны во время работы над книгой.
Вдруг мне пришла счастливая мысль:
