обычными.) Гогена повсюду принимали с большим почетом, и он заметно воспрянул
духом. Очень скоро он пришел к выводу, что в общем-то неожиданно высокий уровень
цивилизации в Папеэте - скорее плюс, чем минус. В день, когда появилась цитированная
заметка, 11 июня, он написал Метте: «Думаю, что вскоре получу хорошо оплачиваемые
заказы: каждый день самые различные люди просят меня написать их портреты. Пока что
я ломаюсь (самый верный способ получить хорошую цену). Так или иначе, похоже, что я
здесь смогу подзаработать, чего никак не ожидал. Завтра мне предстоит встреча с
королевской фамилией. Вот что значит реклама. Глупо, конечно, но я держусь молодцом»44.
Однако на следующее утро, когда до аудиенции оставалось совсем немного времени,
вдруг загрохотали пушки местного гарнизона, и бедняга Гоген услышал потрясающую
новость: то был траурный салют по случаю кончины короля Помаре V. Его величество
умер скоропостижно, но вообще-то он давно болел, даже удивительно, что дожил до
пятидесяти двух лет. Корнем зла и источником всех бед Помаре была его непомерная
жажда, унаследованная вместе с крупным состоянием, которое позволяло ему утолять ее.
Упиваться до смерти было, можно сказать, традицией в его роду. Точно так же кончили
свои дни его прадед, который после кровавых усобиц стал единоличным владыкой на
Таити в конце восемнадцатого века, дед, грозный Помаре II, силой обративший в
христианство все население острова, и отец, ничтожный супруг царствовавшей королевы,
Помаре IV. Честно говоря, Помаре V за всю свою жизнь никогда не был совсем трезв. Но
хроническим алкоголиком он стал только после того, как в 1880 году преждевременно
ушел в отставку и все силы посвятил нелегкой задаче пускать на ветер поистине
королевский оклад в 5 тысяч франков в месяц, которым его вознаградило французское
правительство. Хотя члены двух мужских клубов Папеэте охотно помогали ему
опустошать миски с его любимым коктейлем, составленным из рома, коньяка, виски и
ликера, он, как и следовало ожидать, в конце концов допился до неизлечимой болезни
печени. Тем не менее он до самого конца держался на ногах, так что Гоген был вправе
надеяться, что король Помаре примет его в назначенный час, а может быть, даже окажет
ему любезное и полезное покровительство.
Зато Гоген глубоко ошибался, считая нечестивую кончину Помаре великой
национальной трагедией и патетически восклицая: «С ним пришел конец последним
остаткам древних традиций, с ним кончилась история маори. Цивилизация солдат, купцов
и колониальных чиновников восторжествовала. Глубокое горе охватило меня». Воистину
печальная, но далеко не столь драматическая истина заключалась в том, что так
называемый процесс цивилизации Таити начался задолго до рождения Помаре V,
неспешно продолжался после его смерти и еще не закончен по сей день, и уж если
говорить о старых исторических традициях, то они никогда не занимали короля Помаре, в
отличие, скажем, от его супруги, королевы Марау, которая, очень рано разойдясь со своим
непутевым мужем, весь досуг посвящала записям древних народных песен, героических
преданий, королевских генеалогий и эпоса.
Похороны были поручены начальнику Управления общественных работ. Радуясь, что
счастливый случай свел его с квалифицированным и официально одобренным
консультантом по вопросам эстетики, он попросил Гогена руководить украшением
большого тронного зала, где было выставлено для прощания облаченное в мундир
французского адмирала тело Помаре V (илл. 16). И как же он удивился, когда Гоген
бесцеремонно отверг почетнее поручение, заявив, что королева и женщины ее свиты
якобы обладают большим вкусом и превосходно справятся сами.
Отказ его вовсе не объяснялся недостаточным почтением к усопшему монарху, это
Гоген ясно показал в день похорон 16 июня - вместе с тысячами таитян и сотнями
европейцев он отшагал пять километров до личного склепа королевской фамилии,
расположенного на красивом мысу восточнее Папеэте (илл. 17). Гоген называет этот
мавзолей «не поддающимся описанию монументом» и жалуется, что он «режет глаз рядом
с естественной красотой растительности и всего места». А между тем при желании
описать склеп очень легко, ибо это была всего-навсего выкрашенная в красный цвет
пятиметровая каменная башня с железной крышей, увенчанной символом, который
приобрел несколько неожиданный смысл: то, что было задумано как греческая урна,
больше всего напоминало бутылку...
Зато какой радостью было для художника, только что прибывшего на остров, увидеть
сразу столько таитян, столько различных лиц и одеяний. Пока губернатор Лакаскад читал
сто раз проверенную высокопарную речь, изобилующую витиеватыми фразами, вроде: «в
лице короля Помаре вы лишились отца, так сплотитесь же теснее вокруг вашей матери,
нашей общей матери, Франции», - Гоген достал свой блокнот и принялся делать наброски.
Времени у него было предостаточно, потому что речь Лакаскада, разумеется, переводилась
для таитян, а после губернатора взял слово придворный священник и произнес на
таитянском языке речь, длина которой никак не соразмерялась со скудными заслугами и
