на друга картины, изображающие вифлеемские ясли, таитянскую мать и новорожденного
младенца. (Обе датированы 1896 годом, одна, «Те тамари но атуа», висит в Новой
Пинакотеке в Мюнхене, другая, «Бе Бе», - в ленинградском Эрмитаже.)
Интересно вспомнить, что Гоген еще в Матаиеа написал картину, где христианский
мотив перенесен в таитянскую среду, - знаменитую «Иа ора на Мариа». Главное различие
в том, что на обоих поздних полотнах есть две коровы, заимствованные с картины
Тассерта, и маорийские орнаменты, которые Гоген видел в Оклендском музее, когда ждал
судна в Новой Зеландии, меж тем как в ранней картине использованы декоративные
элементы яванского храмового фриза. Если присмотреться к картинам 1896 года, видно,
что Гоген по-прежнему плохо владел таитянским языком. Он даже путал «тамароа» (сын)
и «тамарии» (сыновья), то есть единственное число с множественным. Отсюда неверное
название «Те тамари но атуа», означающее «Сыновья божьи», хотя он несомненно хотел
сказать «Сын божий».
К великой радости Гогена, 27 декабря 1896 года почтовая шхуна доставила ему
перевод на тысячу двести франков и письмо, в котором Шоде обещал вскоре прислать еще
большую сумму. В письме Сегэну от 15 января 1897 года, которое до сих пор не было
известно, он удовлетворенно сообщал: «Я пришлю тебе фотографию моей мастерской, как
только сделаю снимок, и ты увидишь крашеные деревянные панно, статуи среди цветов и
прочее. Просто сидеть на пороге дома с сигаретой в одной руке и рюмкой абсента в другой
- великое наслаждение, которое я испытываю ежедневно. К тому же у меня есть
пятнадцатилетняя жена, она стряпает мне мою немудреную пищу и ложится на спину,
когда я захочу, за скромное вознаграждение - одно десятифранковое платье в месяц... Ты
не представляешь себе, как много можно получить здесь за сто двадцать пять франков в
месяц. Захочется - могу совершить верховую прогулку или прокатиться на коляске.
Коляска и лошадь мои собственные, как и дом и все остальное. Если бы я мог в год
продавать картин на тысячу восемьсот франков, я бы до самой смерти остался здесь. Такая
жизнь меня устраивает, другой я не хочу»170.
Еще ярче выразилось его приподнятое настроение в письме, отправленном им в это
же время Шарлю Морису. Дипломатическая миссия генерального комиссара Шессе,
которая начиналась так многообещающе чередой роскошных приемов, кончилась полным
крахом. Зайдя в тупик, Шессе даже обратился за помощью к британскому консулу.
«Британский консул отправился на остров на борту французского военного корабля, -
негодующе сообщает Дуглас Холл, - объявил островитянам, что они должны признать
французскую власть, и велел спустить английский флаг. Они отказались. Консул вернулся
из лагеря мятежников на корабль и сообщил, что, к сожалению, не может убедить их
выполнить его требование. Французский капитан учтиво поклонился и сказал, что ему
приказано стрелять по английскому флагу, если он не будет спущен через четверть часа.
Конечно, флаг не был спущен, и корабль сделал пятнадцать выстрелов, пока не перебил
флагшток. Все это время британский консул находился на борту. Лично я- не представляю
себе, чтобы англичанин мог спокойно смотреть, как обстреливают флаг его страны, пусть
даже поднятый незаконно, но когда я разговаривал об этом с консулом, он со мной не
согласился. Он отговаривался тем, что речь шла не об английском флаге, а о незаконно
поднятой подделке»171. Кстати, обстрел не помог, потому что неунывающие островитяне
вскоре опять подняли свой изрешеченный осколками «Юньон Джек».
После этого провала и Шессе и губернатора Таити отозвали во Францию. А
превратить упрямых жителей Раиатеа из злокозненных английских роялистов в добрых
французских республиканцев поручили человеку совсем другого склада, начальнику
Управления внутренних дел, теннисисту Гюставу Галле; он доказал свое рвение и
предприимчивость еще во время кровавых стычек между канаками и французскими
поселенцами на Новой Каледонии в 1878 году. Для верности Галле включил в свою
экспедицию два военных корабля и две роты солдат, из которых одну составляли
таитянские волонтеры во главе со старым другом Гогена - вождем Тетуануи из Матаиеа.
(Таитяне и жители Раиатеа исстари враждовали.) Но и веские доводы Галле не убедили
твердолобых островитян: когда Гоген писал свое письмо Шарлю, они отступили в горы и
там укрепились.
Отвращение Гогена к такому способу колонизации было теперь еще сильнее, чем год
назад, когда он участвовал в экспедиции «Об» на Хуахине и Бора Бора. В письме Морису
(недавно найденном мною у одного коллекционера автографов в Париже) он предлагал
тому поместить в левой французской газете вымышленное интервью, будто бы взятое
Гогеном у руководителя повстанцев Тераупо на Раиатеа. Вот как звучали мысли туземцев в
толковании Гогена:
«Гоген. Почему вы не хотите, чтобы вами, как и таитянами, правили французы?
Тераупо. Потому что мы не продаемся и довольны своим собственным правлением и
своими законами, которые отвечают нашим условиям и нашей психологии. Где бы вы,
французы, ни утвердились, вы забираете себе все, и землю, и женщин; впрочем последних
